* * *
Труднее с возрастом и петь, и умирать –
Предметы скопятся, а в кровь войдут привычки:
И коммунальных благ разбухшая тетрадь,
И нажитые лычки.

Не чаяли, а как-то всё свелось
К негромкой должности и рифме простодушной,
И вот цепляемся, как рукавом за гвоздь,
Сбежав по мостику далёкой ночью душной.

В конце концов, всё высказали мы,
Что мучило, бессонницей пытало, –
Заря в окне, и не хватает тьмы
Слова связать устало.

Порвать с накопленным? – Вольнó тебе стращать!
Уже не вырвемся. Да захотим ли сами,
Как в юности, бездомность совмещать
С почтовыми листами?

                 
* * *
В доме осени – выбиты стёкла,
Сквозняки на четыре угла.
Мокнут груши и яблони мокнут,
Грудь малины суха и гола.

Разорённые гнёзда повсюду
И пожитки испуганных птиц.
Горстка кинутых перьев на блюде.
Вскрики соек, мельканья синиц.

Всё яснее размокшая охра,
Реже дачный автобус. Сильней
Потемневшего шифера грохот
Под напором возросших ветвей.

И теперь всё точнее в деревьях
Угадать недостроенный дом.
Но навесим запоры на двери,
В гулких комнатах лето запрём!

Вот и вещи уже увязали.
Опустел устоявшийся кров.
И стоим, как стоят на вокзале,
Возле выцветших в лето стволов.

 

* * *
Постепенно идёт на убыль
Всё, что вспыхнуло и пылало,
И останется грубый уголь:
Вместо рощицы – тень провала,

Вместо пажитей – пепелище,
Вместо пламени – стужа в пальцах.
Вот и слов, посуди, не сыщешь,
Как ни сетуй, кому ни жалься.

С чем пребудем, скажи на милость,
Чем искупится тороватость?
И во всём – Его терпеливость…
И на всём – моя виноватость…

 

* * *
«Я всех люблю бессмертною любовью,
Его люблю – как зреющий закат…» –
Так говорила и смотрела с болью,
Как будто я и в этом виноват.

На то и жизнь, чтоб подчиняться сроку.
Покуда мы в младенчестве своём, –
Страдания и жалобы – без проку,
Хотя уже и плачем, и зовём.

Когда ещё душа с душою грянут
В согласии, как равные в правах…
И страшно мне, что окажусь обманут,
И сладко мне, что беспричинен страх!

К чему все эти полуоткровенья
И пальцы ледяные у виска?
Любовь всегда на грани преступленья,
Особенно, когда она близка.

 

* * *
Пусть не похожа осень на альбом, –
А всё же в ней – первостатейный глянец.
Прильнув к стеклу, уткнёшься жарким лбом:
На тротуар просыпался багрянец.

Уже – легло, чему не миновать,
Переплелось – теснее не представить.
На небеса осталось уповать,
К самим себе испытывая зависть.

А чтоб не возгордились мы, должно, –
Ознобом лёгким ангел нам напомнит…

Ты дрогнешь плечиком, обронишь мне: «Свежо…»
И нежность сердце переполнит.

 

* * *
Прохладных слов подсушенная корочка,
Нечаянные редкие касания…
На тёмном лифе стрельчатая сборочка…
И рвётся, и срывается дыхание.

Какой обидою искупишь волны нежности,
Каким отчаяньем прольётся неизбывное?
От безысходности до неизбежности
На самом деле – ниточка пунктирная.

И я твержу, не ведая усталости,
Утрат страшась болезненно, до трепета:
С чем жить останешься, – когда б не эти малости,
И с чем умрёшь, – когда б не щедрость эта?..

 

* * *

С. К.

Элегической грустью по выпавшей влаге ведомы,
Утопая по локоть в абзацах прочитанных книг,
Мы с тобой горячимся, листая цветные альбомы,
И никак не решим – доказательства наши весомы! —
Кто же первый из нас пауков и стрекоз ученик.

Я тебе говорю: «Посмотри на покров крестоносца,
На прозрачное тельце внутри нитяных гамаков…»
Ты в ответ возражаешь, что в грузных пареньях колодца
Погибают цикады, бессильные с солнцем бороться,
«Запуская в траву парой пыльных своих башмаков».

«Созревают плоды…» – «Нет, плоды – под дождём опадают…»;
«Только минул июль…» – «Вот уж август в плаще из теней…»;
«Нас разлука гнетёт…» – «Нам разлука – мечты окрыляет
И для будущей встречи печёт на золе караваи
Из крутого замеса невстреч, недошедших вестей!..»

Ну да полно, Светлана! – тебе оставляю журчалок
Да холодные перья ведущих дожди облаков,
И страду косарей, и «желтеющих нив покрывало»,
Государственных ос костяное безумное жало —
Всю грамматику Фабра в пятьсот муравьиных томов!

 

* * *
Чуть свет, чуть птичьих интонаций
Достанет, чтобы скрасить лес,
Густой от запаха акаций,
В прожилках пасмурных небес,

Ты ускользаешь за калитку,
Чтоб у воды, невдалеке,
Согреть продрогшую улитку
В полуразжатом кулаке.

И дразнишь сонную округу,
Когда, услав поводырей,
Спешишь к сверкающему лугу,
Жуков роняя и ктырей.

О, как тебе дается споро
Наука этой широты
Срывать в охапку у забора
Травоподобные цветы!

Мне не угнаться, не угнаться…
И только вижу сквозь туман,
Как прогорает меж акаций
Твой невесомый сарафан.

 

* * *
Попробуй, возрази: когда-нибудь и нам
Предстанет кочевать по весям и холмам
Не путником, не странником дорожным,
А чем-то вроде памяти о том,
Как берега уходят под шестом,
Что жизни – не объять стрекозьим зреньем сложным.

Ты вдумайся: как это нелегко –
Назвать себя по имени «никто»
И ощутить не кровь, а протеканье лета
По хрупким обнажённым проводкам,
Не мысль, а хаос чувствовать, а там –
И не сознаньем называют это…

Когда-нибудь, но через много лет
Нас поглотит, на свет разъяв, фасет,
И не узнаем, встретившись снаружи,
Ни дворика московского дубы,
Ни голоса, ни – строгой худобы,
Не выдадим себя, ничем не обнаружим…

 

* * *

Светлане Сикуляр

Как бабочка, летящая на юг
В безбрежность окантованной поляны,
Как музыка, в которой узнают
Самих себя: и слёзы, и изъяны,

Как шёковая блузка на полу,
Скользящая упрямо с табурета,
Как летний дождь в остывшую золу
И лаковая капелька секрета…

Всё – вымысел. А что всерьёз – смешно ,
По крайности, – уже не интересно, –
Не то что снег в разбитое окно,
Не то что боль, прописанная честно…

И вспыхнет медным золотом блесны
Лукавая догадка, что в итоге –
Перед собой бываем мы честны
В бесплотном сне и вымысле эклоги…

 

ПАМЯТИ МАНДЕЛЬШТАМА

Голенастой лозы угасает последняя гибкость.
Снежура на юру. – Видно, впрямь эта ночь горяча.
То ли волок шуршит, то ли илистость лепится, мглистость,
Дальше некуда жить сквозь горячечный бред, бормоча.

На этапном снегу отошедшие Господу тени.
Нестерпимее снов не рождалось в российских снегах.
Не умея сказать, он делил это время со всеми,
Не умея солгать, он зализывал кровь на губах.

Крупно скачущий век не случайно его заприметил
И по следу травил, размозжить норовил позвонки.
В жаркой шубе степей третий раз надрывается петел,
Баржи вторят ему. Арестантские. Где-то с Оки.

О, как слились в груди женский плач, золотая солома
Да библейская горечь протяжной тягучей строки!..
Он пропел, придыхая. А умер – не выронил стона.
И метель целовала его ледяные виски.