Уже не первый раз замечаю, что люди, живущие где-нибудь на побережье, очень сильно отличаются от жителей мегаполисов. Отличия тут буквально во всем: в темпераменте, образе мыслей и конечно же в степени близости к природе. В поэзии Сергея Миронова, жителя Калининграда, человек и природа неотделимы друг от друга. Каждое стихотворение словно пропитано морской влагой, солеными брызгами и холодными дождями – явлением, не столь редким в этих краях.

Маринистские пейзажи в книге суровы и романтичны одновременно, что вызывает иногда ассоциации с картинами Айвазовского, где море то величаво спокойно, то державно грозно.

Так же и море Сергея Миронова, невзирая на однообразие образов (чайки, волнорезы, песчаные дюны, безлюдные зимние курорты и пр.) всякий раз иное. Оно то выступает главным действующим лицом, то фоном происходящего, но при этом не внешним, не декоративным, а слитым с внутренней жизнью лирического героя, его чувствами, думами и воспоминаниями, составляя единое целое с ним и, конечно же, с самим автором, для которого стихия моря остается значимой частью его жизни, его малой, а может и большой родиной:

Фигура в шатком межсезонье,
как лëд дрейфующий герой,
идëшь один меж дюн, спросонья
слегка обветренных тоской.
Огни едва заметной жизни
в ночи заканчивают бег.
Здесь есть заветный смысл в отчизне,
собравшей в узел столько бед.

Этот «заветный смысл» ощущается практически в каждом стихотворении, выстраивая на уровне подтекста нескончаемую сагу жизни перед лицом вечности.

Трёхчастность книги обогащает эту сагу тремя различными взаимообогащающими лирическое повествование ракурсами, объединившими пейзажную лирику, смешанную с гражданскими нотками (первая часть), любовную (вторая часть) и философскую (третья часть).

Таким образом, название сборника – «На берегу большой страны» – раскрывает понятие «большой страны» не просто в географическом аспекте (малая родина как неотъемлемая часть большой Отчизны), но и в плане большой культуры, тяготеющей к выработанному в ней арсеналу понятий любви, красоты и одухотворённости жизненного пространства.

В таком трёхчастном построении есть своя композиционная логика. Перед нами не просто море, а совершенно особое, заповедное пространство – поэтический мир, которым автор щедро делится с читателем, открывая ему уникальную красоту своего региона с его неповторимым и строгим обаянием. Балтийская природа так же, как Балтийское море, прельщает далеко не каждого туриста. Климат здесь переменчив, и красота мира постигается подчас «сквозь дождь, несущий мглистый фронт». Но именно этот природный аскетизм как будто особенно близок автору. Он эстетизирует его, подобного Тютчеву, которого восхищала «прелесть увяданья».

Большая часть текстов первого раздела описывает зимнее, февральское побережье. Февраль для жителей Калининграда – период переходный, неустойчивый. Погода характеризуется переменчивостью, море может удивить внезапными штормами. Автор даёт возможность читателю погрузиться в стихию «зимнего наваждения», ощутить себя в северной сказке, где «сосновый лес шумит в округе и безмолвен вымерший курорт», где его лирический герой «замкнут в дождливом круге, как неразгаданный кроссворд». Это – родная ойкумена, почти мифологическое пространство, где, вопреки всему, царит гармония и «солнца шар закатный в разрезе неба штриховом» все так же прекрасен и ярок.

Удивительно, но это «шаткое межсезонье», не сулящее особого тепла, обретает в художественном мире Миронова новую сущность, создавая медитативный эффект. И одинокая фигура, бредущая «меж дюн», и «огни едва заметной жизни» приморского городка, и чайки на волнорезах дарят ощущение покоя и умиротворения, некой жизненной стабильности. Здесь ты защищен от социальных катаклизмов, которые гораздо страшнее катаклизмов природы. И все же отдаленное эхо беды ощущается даже в спокойном и чистом ландшафте – достаточно одного, случайно оброненного слова:

В заснувшем городе приморском,
в неповторимой тишине
весь мир в ландшафте чистом, плоском
едва ли катится к войне…

От реальности трудно убежать – она неумолимо заявляет о себе, но автора спасает чувство родины: единой, неделимой, всегда прекрасной:

Твоя родина – в дюнах березы,
на безлюдной балтийской косе,
Янтаря отвердевшие слезы
Под ногами в соленой росе…

<…>

Ни о чем не мечтал. Было море
той единственной, юной мечтой,
Без которой любовь не построишь
Посреди круговерти земной.

Тема родины переплетается с темой любви и юношеских воспоминаний, характерной для второго раздела книги. Одиночество лирического «я» сменяется диадой «мы» во второй части триптиха. У автора появляется незримый собеседник – возможно, его возлюбленная, реальная или созданная воображением. Море становится художественным пространством для двоих, и сама Балтия с ее неповторимыми городскими ландшафтами – Островом Канта, Черняховском, Советском – обретает особый колорит. Это место силы – источник дорогих сердцу воспоминаний. Все в поэтическом тексте пронизано теплотой, задушевностью, даже некоторой интимностью, которая возникает при разговоре двух близких людей:

И с тобою мы вновь в эпицентре
Бьющих точно по цели стихий:
От деревьев, поваленных в метре,
В круге ливней балтийских лихих, –

из кафе за малиновым чаем
наблюдаем сентябрьский закат,
Розовеющий дивно над краем
Старых вязов, посаженных в ряд.

 Наблюдательность, внимательность к деталям становятся отличительной чертой лирического героя во втором разделе книги. Вот он озирает пустынный город Черняховск, смотрит на кроны тихих аллей «добродушным, внимательным взглядом», пьет зеленый чай в кафе у «Южного» вокзала, с интересом наблюдает за приезжим ловеласом, выпившим с утра ликер. Радуясь всему вокруг, постигая тайную прелесть родных мест, рассказчик-путешественник в конечном итоге хочет разделить эту радость с близким ему человеком.

И все же на фоне этой радужной городской картины возникает другое настроение, связанное с мыслями о скоротечности жизни и необходимости оставить о себе на земле хоть какую-то память. Изящная строгость балтийского города, особенно исторической его части, располагает к подобным мыслям.

Стихотворение «Между сном и явью» – безусловно, одно из лучших в книге. Оно готовит читателя к восприятию раздела заключительного, полного глубоких философских раздумий   о жизни и смерти, о человеческом предназначении.

Ты где-то между сном и явью –
Свидетель прожитого дня.
Читаешь чью-то эпитафию,
Над чёрным мрамором склонясь.

<…>

С родными утром не простишься,
В рассветной дымке постоишь
У эпитафии в затишье.
И будешь помнить эту тишь.

 Ещё одной «ниточкой-связкой двух тематических блоков становится строка предпоследнего стихотворения второго раздела «Будет, все еще будет наверно…», явно перекликающаяся с названием третьей части «Скажи, что все еще случится». Здесь море – уже символ вечности, нетленности природы. Человек ощущает себя слабым и беспомощным среди зыбких балтийских барханов, песчаных дюн Куршской косы, бескрайних водных просторов. Возникает невольный страх исчезнуть без следа, не оставив о себе никакой памяти. Поэтому нужен хотя бы слабый росчерк «на склоне дней в пути бездонной», хотя бы малейший знак нашего присутствия на этой земле:

Не ты, а след твой на песке
в сыпучих дюнах сохранится.
Мираж твой сгинет вдалеке
на непрочитанной странице.

Таких тут были сотни, и
не все вернулись утром к дому.
Остались росчерки твои
на склоне дней в пути бездонном,

где силуэт твой штриховой
над белым берегом песчаным
исчезнет, смытый всплеском волн,
за сосен крепкими плечами.

  Но все же, пройдя через три стихии – реальное Балтийское море, море воспоминаний и бескрайнее море жизни – лирический герой Миронова возвращается все в ту же гавань под названием родина. Его главное счастье – жить «на песчаной полоске земли меж морем и вьющейся лентой границей». И никакие красоты южных морей никогда не смогут заменить сурового очарования родных мест, где мы родились и выросли:

От Чёрного моря до Балтики
два дня и немного ещё
по рельсам гудящим. Не жаль тебе
ни часа. Закончен отсчёт

пакетиков чая и сахара.
Остался один «Доширак».
Сосед по купе пьёт за завтраком
из кружки последний коньяк.

Маячит граница литовская,
но нет в твоём сердце границ.
От моря до моря готов ты был
за клином кочующих птиц

отправиться к пальмам раскидистым
под солнцем у теплой воды.
Отроги кавказские видел ты,
аулы сквозь облачный дым.

И знал, что в румяном шиповнике
у белых сияющих дюн
ты сам себе юным запомнился,
а нынче шиповник там юн.

Близки островки черепичные
домов и булыжная гладь.
В родной воскрешённой эпичности
возникнешь ты скоро опять.

Из поезда выйдешь непыльного
с утра, ну конечно, с утра.
Шепнёшь, прочитав слово стильное:
– Здорово, мой Кёниг! Я рад

________________________

См. подборку Сергея Миронова здесь