* * *
Бежали хором – как ручьи в марте –
из коммуналок, бараков, из детской,
услыхав про восстание в Спарте…
Нас полстраны –
мы с улицы Советской,
мы росли в любую погоду
на свежем воздухе, на разведённом супе,
мы играли в разрывные цепи,
крича что есть сил: на свободу!

 

* * *
На углу Совнархозной
и улицы Советской Конституции,
скучной, как правовая статья,
играли в революцию настурции
ячейкой инобытия.
Упёртые,
на клумбе пламенели –
они расти иначе не умели.

А мы с Советской,
нам веселей
вдали от улицы Текстилей,
там казармы ткачей и кладбище ближе,
чем рукою подать до Парижа.

А на 3-го Интернационала –
почти анкета,
краснокирпичные дома Советов,
сквер и Ленин,
и напротив – тюрьма.
Каждый год по УДО выходила оттуда зима,
хоть ждали до востребованья лета.

И в хронотопе местного сюжета
не на виду – на тяге сквозняка
воздух, не доживший до рассвета,
здесь, на Рогожской, в доме Пильняка.

 

* * *
Клязьма,
щавелевая река,
зелёных щей с верхом тарелка,
варёное солнце крутого желтка
нарублено мелко.
Досыта щавелевая река,
оскома сводила твои берега:
и высокий, он всегда – правый,
а на левом зато – заливные луга,
левые цветы и травы.

Когда тебе не больше десяти,
на коровий брод не след набрести,
и первопроходцем вести друзей
в подводный краеведческий музей,
где скользкие троны,
на них – тритоны,
в лучах – лягушачьи короны
и тонны икры развесной
на стеблях рогоза весной,
грозящего расцвести.

Нас рыбаки успели спасти.

 

2-Й ДЕКАБРЬСКИЙ ПЕРЕУЛОК

Памяти писателя Михаила Письменного,
моего друга

1.
Пришлые варяги – ушлые как греки –
облака в полнеба,
тучи знатные
шли на дело ратное,
в форменные ватные,
в новые одеты телогрейки
не заморского армейского сукна,
серо-синие,
но красная цена,
шли в затылок,
и макушка лета
брита-стрижена под ноль
того же цвета.

Помнишь,
звёзды в телогрейках и луна?
Помнишь,
как мы взапуски с ветрами
зимними слетались вечерами
в лёгких куртках на стакан вина?

И стихи бубнили, как молитвы,
веруя безбожно все подряд,
в пресный рай,
в остросюжетный ад,
где военный театр и сцены битвы…

Телогрейки по небу летят,
рукавами ангельскими машут.
– Никакие не варяги.
Наши!

 

2.
От комнаты смеха до стены Плача
дух не перевести – и всё бегом.
Жизнь – безответная задача –
решилась навзничь и молчком.

Ответ приуготовила природа,
2-й Декабрьский переулок в адресах.
– Служивый, как тебе на небесах?
В архангелах твой тёзка воевода –
он с пламенным мечом,
с весами и зерцалом,
а ты ему – как свой –
с глаголом над вокзалом,
над городом и Клязьмой, и мостом.
Тебя услышит сад, узнает отчий дом
сквозь строй готового к налёту снегопада,
сквозь ангельскую рать.
Родившись в декабре, сподручней умирать
в таком же декабре…
Солнцеворот – награда.
И ты на глас архангельской трубы –
как день,
прибывающий в нас за труды.

 

ХРАМУ ТИХВИНСКОЙ БОГОМАТЕРИ

1.
Сорваться с физики на «Пепел и алмаз»,
надышаться за 20 копеек западным ветром свободы.
Любая война — изнанка природы,
и жертва — из народных масс.
К подлой смерти готовься в финале
в этом плюшевом Синем зале,
не предполагая,
что ты в приделе
Чудотворца Николая.

«Дьявол и десять заповедей» крутили всё лето,
лишнего ни за какие коврижки билета,
и жуть, и хохот на две серии,
но в первой тебя поймали, связали,
нервы уже на пределе —
в этом плюшевом Красном зале,
в приделе
Преподобного Сергия.
В софитах эстрада (где был алтарь),
певица, и шлягер на пару куплетов.
Дед Мороз в запое. На исходе январь
салютует тёплым пивком из буфета.

Задолго до кинотеатра «Юность»,
когда над Богородском колокола гуляли в небе по утрам,
здесь был Богоматери Тихвинской храм,
здесь молилась великомученица Елисавета.

 

2.
В комсомольском красном клубе,
в бывшем храме
белый голубь с веткой в клюве,
Богоматерь в раме.

В новом клубе,
в старом храме
жарко до озноба.
— Гармонист, рвани, зазноба,
чтоб не кисла кровь!
— Вжарь, товарищ Маша,
зажигай, до гроба
наша пролетарская напролёт любовь!

Руки ловки, ноги ходки,
так оттрёпывала дробь
и глазищами стреляла —
в бровь, в бровь!
Так плясала — как писала
кренделями на ковре,
и кадрили эскадрильей
разлетались в алтаре.

— Богородица Мария,
не страшусь гореть в огне!
Не спасай, не надрывайся,
не кручинься обо мне!

Разгулялись комсомольцы,
щёки — кумачом.
Нипочем им богомольцы,
даже Царские ворота нипочем.
Горе!
Заживо во сне,
как травинка на стерне,
на заре сгорела Маша…
— Где ж теперь ткачиха наша,
лучшая в стране?

 

ТРИ ВЯЗА

Как вы там в Ногинске без меня,
ребятня, дворовая родня?
И Клязьма,
тормозная на мели,
и тощий лес, на кладбище кивая?
А рельсы ни гу-гу –
лишь стон из-под земли
злодейски убиенного последнего трамвая.

Как вы там соседи, кореша,
три отвязных на Советской вяза?
Дупло на вылет, на вырост душа.
Жесть –
эти медные трубы местного джаза,
их вьюжный заезженный фьюжен!

Кто там в валенках? И на лыжах…
Девочка Сольвейг?
Песня всё ближе.
И другой рай в райцентре не нужен.

Широколиственна память крон,
майских жуков готова на вылет стая.
Вязы шершаво шумят с трёх сторон,
а с четвёртой – кто?
Отпрыском к ним прирастая…