RSS RSS

Елена Уварова. В старом парке

РОСТОВСКАЯ СЛОБОДА

Выйдет месяц из тумана над ростовской слободой,
где лягушки окаянно голосят наперебой.
Справа – злачные широты, слева – сельский магазин.
В нём резиновые боты, пиво, антикомарин.
Прямо – сотка кукурузы, дальше Ленин-часовой
и фонарь лежит на пузе с перебитой головой.
Тьмой колхозной помыкая, свет рубя напополам,
ночь ползёт глухонемая по незапертым дворам.
Поглядишь, как звезды пшёнкой сыплет небо на крыльцо,
тяпнешь рюмку самогонки с молодильным огурцом
и, укутавшись рогожей, будешь спать мертвецким сном,
ни секунды не тревожась, не жалея ни о ком.

Спи, Алёша, в сладкой хмари, мучай храпом слободу.
Спи, покуда Змей Тугарин не собрал свою орду.

Читать дальше 'Елена Уварова. В старом парке'»

Юлия ПИКАЛОВА. Портреты

БОЖЕСТВЕННАЯ. ДАНТЕ

Как скромно протекает детство,
Как рано умирает мать.
Доход с земельного наследства
Не позволяет пировать.

Ещё не ведает о даре,
Ещё не знает, что грядёт,
И Беатриче Портинари
Вступает в свой девятый год.

И высшей мудростью в поэме
Он вознесет её над всеми,
Самой вселенной гордый сын.
И восхищённо будет время
Вращать алмаз её терцин.

Читать дальше 'Юлия ПИКАЛОВА. Портреты'»

Олеся НИКОЛАЕВА. Уроки русского

ТУФЛИ

А неважно, ты щедр ли, ты скуп ли,
всё равно – как себе не купить
из сафьяна летучие туфли,
чтобы в них над землёю парить?

Чтоб ничто не давило, не жало,
не томило, но в тёмной груди
всё запело бы, затанцевало,
словно целая жизнь впереди.

Чтобы чаша со смертной тоскою
расплескалась в руке молодой
над зелёной волною морскою
и над тучей кудрявой седой.

И тогда на утёс, на уступ ли
положить, заряжая, как сон,
лунным светом старинные туфли,
позапрошлого века фасон.

Читать дальше 'Олеся НИКОЛАЕВА. Уроки русского'»

Григорий МЕДВЕДЕВ. Деревня в три улицы

Трудовую улицу замело,
коммунальный пригнали трактор,
оттого и дрожит стекло.
Я не сплю, я — ночной редактор,
правлю темный слог набело.

За окном напротив три дома в ряд,
деревенский простой забор там,
и невидный отсюда МКАД
возвышающимся билбордом
обозначен сквозь снегопад.

Читать дальше 'Григорий МЕДВЕДЕВ. Деревня в три улицы'»

Катя КАПОВИЧ. Когда трамвай наш не пришёл…

ПИАНИНО

Пианино внесли, пианино на гнутых ножках,
на развале нашли – поиграй еще тут немножко,
много всяческих нот в деревянном уме хранишь ты,
деревянное чудище с рыжей немецкой крышкой.

Расскажи, для кого ты играло, в какой гостиной
отражало в петлице розу и блеск камина?
Как играло ты им посредине войны и снега,
так теперь поиграй человекам иного века.

С нераскрытым бутоном в петлице мы будем хлопать,
будет в желтые мундштуки набиваться копоть,
будут пальцы стучать, будут даже лупить в четыре,
будет чистое счастье, а горя не будет в мире.

Ты – давай, извлекай звуки вечные нот барочных,
сколько силы в твоих удивительных молоточках,
долго-долго играй, ты трофейное, ты бесслёзно,
и от счастья распустится в узкой петлице роза.

Читать дальше 'Катя КАПОВИЧ. Когда трамвай наш не пришёл…'»

Надежда БЕСФАМИЛЬНАЯ. Этюды

КУКУРУЗНИК. ЭТЮДЫ

А то не ласточки на воле, не сизари,
Летает «Аннушка» над полем – смотри, смотри:
То шею к облаку заносит, то книзу гнёт,
Глаза и крылышки стрекозьи, но самолёт.
И струи тянутся из пуза, и день в меду,
Здесь быть пшенице, кукурузе – в другом году…
А мы в другом году, воспетом – мы будем где?
Осколок яблочного лета – Успенья день.

Читать дальше 'Надежда БЕСФАМИЛЬНАЯ. Этюды'»

Елена ЛИТИНСКАЯ. 11 сентября 2001 года. Воспоминания

С тех пор прошло 20 лет. Казалось бы, срок немалый. Но сколько буду жить, буду помнить этот день, со всеми деталями, подробностями, которые отпечатались в памяти, словно буквы и цифры, выбитые на кладбищенском памятнике. Не смоет дождём и снегом, не разрушит временем.
Наступил сентябрь, мягкий, тёплый, приятный, когда листья на деревьях ещё не успели ни пожелтеть, ни опасть, и казалось, что это промежуточное состояние между летом и осенью будет длиться вечно.

Читать дальше 'Елена ЛИТИНСКАЯ. 11 сентября 2001 года. Воспоминания'»

Александр КАРПЕНКО. Вечерние огни Игоря Волгина.

Игорь Волгин, Толковый словарь. Поэтическая библиотека. — М., Время, 2019. 336 с.

В современной русской поэзии появился необычный тренд — давать книгам стихов прозаические названия: «Спецхран», «Дача показаний».  «Толковый словарь» Игоря Волгина — в том же мысленном ряду. Эта книга — попытка растолковать нам скрытые смыслы нашего времени. Поэт становится и герменевтом, и эмоциональным комментатором происходящих событий. Путешествуя по волнам своей памяти в поисках утраченного времени, поэт на сто процентов использует в стихах факты своей биографии. Это — характерное свойство его поэзии. Обратная перспектива помогает Игорю Волгину в осмыслении бытия.

Пермь — быв. г. Молотов, ныне Пермь (из энциклопедии)

Читать дальше 'Александр КАРПЕНКО. Вечерние огни Игоря Волгина.'»

Вера ЗУБАРЕВА. Душа и осень

 

«Уходим в осень»… По этой строчке из песни Кати Яровой «Когда зимы проходят сны» (1982) назван наш осенний выпуск.

Осень – время пробуждения души. Окончен парад тел на побережье, отступают орды пляжников, проясняется новый цвет небес, а с ним и всё то, что заглушалось литаврами победоносного лета.

…И лёгкий жук струится по песку,
Как полый шарик с жёсткой оболочкой.
Ряд лежаков – больничною цепочкой
И острый, нагоняющий тоску,
Целебный запах водорослей. Снова
Пришла сюда. И берег не в сезон –
Как мир доисторических времен,
Где никого не посещало Слово,
Где тишиной усилен каждый звук,
И поле зренья занимает жук,
Чьё шумное сыпучее старанье,
Должно быть, слышится
На много миль вокруг.

 

Читать дальше 'Вера ЗУБАРЕВА. Душа и осень'»

Владимир ГАНДЕЛЬСМАН. Должен снег лететь

* * *

Чёрно-красная ночь Украины,
деревья в руины
обратились, пока добрели
в эти дебри раввины.
Рембрандт выгреб угли,
и на миг загорелись морщины
предыстории – старцев, их стад –
с аравийской пустыни
переписанной в сад.

Читать дальше 'Владимир ГАНДЕЛЬСМАН. Должен снег лететь'»

Сергей КОЗЛОВ. Отец Нифонт*

*В основу рассказа положены реальные события.

 

Сентябрь 1919 г.

 

По городу ползли тревожные сумерки. В арке проходного двора, привалившись спиной к облупившейся грязной стене, спал священник в полном облачении. Будто притомился после службы, присел отдохнуть и уснул. Он так сливался со стеной, что был почти незаметен с улицы. Где-то во дворах раздавались сухие хлопки выстрелов, крики, звон разбитых стекол. С соседней улицы появился санитарный «Фиат» и остановился как раз напротив арки, где спал батюшка. Из кузова выпрыгнули солдаты отряда особого назначения, а из кабины, размахивая на ходу  внушительным «маузером», неспешно спустился командир. Поправив ремень, на котором висела деревянная кобура, он стал всматриваться вглубь проходного.

Читать дальше 'Сергей КОЗЛОВ. Отец Нифонт*'»

Николай АЛЕШКОВ. Человек из Зурбагана

Вечером принесли телеграмму: «Руслан умер…» Я долго и тупо разглядывал текст и никак не мог понять, почему два этих слова стоят рядом. Всего лишь месяц назад он появился у меня в час ночи — немного уставший, чем-то взбудораженный, но радостный от того, что снова в Челнах. Он завернул на КамАЗ из своего родного Чистополя, куда привёз к родственникам на лето сына Юру. До четырёх мы просидели на кухне, спать уже не хотелось, а когда кончилось курево, Руслан сказал:

— Грех в такое утро дома сидеть, пойдём по городу, наших разбудим.

— Ты же устал.

— Всё равно не усну…

Читать дальше 'Николай АЛЕШКОВ. Человек из Зурбагана'»

Елена ЛИТИНСКАЯ. Под созвездием Ковида

У судьбы нет причин без причины сводить посторонних.
                                                                                         
Коко Шанель

 

Ольга где-то читала, что на долю каждого поколения непременно приходится  период тяжких невзгод. Это может быть война, голод, неурожай, геноцид, страшное землетрясение, наводнение, эпидемия… А на долю моего поколения, — думала она, — пришёлся вот этот загадочный ковид, пандемия, возникшая в китайской лаборатории и выпущенная из пробирки со злым, воистину сатанинским, умыслом (или просто ускользнувшая) на волю. Кто знает! Возможно, теперь уже никто до истины не докопается. Вот уже второй год эта пандемия кружит по миру, то затихая, то вновь разгораясь. Физически здоровые люди переносят эту напасть, как правило, легко, выживают, и продолжают жить, как ни в чём не бывало. Слабые люди, с багажом других хронических заболеваний, долго болеют, испытывают серьёзные осложнения, а некоторые даже уходят в мир иной. Как, например, Ольгин сосед сверху — сердечник, лёгочник и, вообще, насквозь больной человек. Ковид его попросту доконал.

Читать дальше 'Елена ЛИТИНСКАЯ. Под созвездием Ковида'»

Алексей РАЧУНЬ. Случай в степи

1

Течение времени бывает разным. Лишь из толчеи мегаполиса, из безумных этих муравьиных копошений, из скопления людей, характеров и фобий, время выглядит коротким полетом стремительной ракеты. Его всегда и на всё не хватает. Словно это низкий удушливый смог, что вечно стоит над городами, жмёт на землю свинцовой дланью и требует — торопись.

В этой степистой местности, небогатой на растительность, испещренной как прыщами — редкими кустиками да неглубокими рубцами пересохших балок, время никуда не текло. Под высоченным, внепрогляд, небосводом, с приклеенным к нему яростным солнцем, время плавилось, слоилось и пузырилось натеками, как гной на глазах старика.

Был и старик, изо дня в день прислоненный к стене саманной хижины, как бесхозный инвентарь. Его занятий и было, что до полуденного зноя натаскать воды из арыка, да выпустить бедовать в бесплодные степи трех коз. А потом занять позу истукана в коротком теньке возле стены и отрешенно пускать на линялую рубаху бурую слюну. И клясть, до костного зуда, до покрывающей нутро извести, время.

Была у старика и старуха. Давно уже лежачая, ни на что не гожая, ни к чему живущая. Старик исправно ходил за ней, кормил, переворачивал с боку на бок, омывал, менял белье и сердобольно гладил по голове.

Читать дальше 'Алексей РАЧУНЬ. Случай в степи'»

Амаяк Тер-Абрамянц. Сердцебиение

«Блатная романтика» — это очень удивившее меня выражение я впервые услышал от своего нового институтского приятеля полухулигана на первом курсе института.

Я большую часть детства и отрочество, 3-го по 10 классы школы прожил в пролетарском Подольске, где бандитизм считался одним из самых высоких в Подмосковье  —  могли убить за норковую шапку, за часы, по пьяни, за проигрыш в карты, просто так… Толчком почти ко всем преступлениям была водка.  И никакого Шерлока Холмса в нашем городе не требовалось, он бы умер от скуки  — мотивы простейшие: выпить захотелось ещё, а деньги кончились, жена за пьянку ругала, прохожий замечание сделал; средства убийств простейшие — перочинный ножик, топор-колун, любой предмет бытового обихода достаточного веса и просто молотьба кулаками и ногами; лишившемуся в угаре человеческого некогда было сильно заботиться о сокрытии следов, и он даже редко пытались скрыться, инстинктивно кидаясь домой, наутро ещё плохо сознавая в какую категорию общества перешёл, так что следователям вовсе не приходилось ломать головы. Читать дальше 'Амаяк Тер-Абрамянц. Сердцебиение'»

Валерия Шубина. Ручей уходящего лета

И ручьем-то нельзя было назвать это вечное движение вод, проточивших край огорода. Течением и поражал этот ручей ли, родничок ли, поток ли, притом что являлся законной частью усадьбы. Но для родничка он был слишком открыт, а для потока — узок, зато шумел, торопился…  Что-то даже суматошное чудилось в этой неугомонности, по-человечески хлопотливое.    

Здесь, на краю, покатый спуск переходил в низину и, перемахнув на другой бережок, также в осоке и таволге, взбирался в гору, под сосны. А там уже вольнице одичавшей земли вставал поперек чужой дощатый забор: между редкими штакетинами просматривался порядок. Стайка волооких, холеных мальв покачивала султанами в крепких бутонах, мал мала меньше.     

Читать дальше 'Валерия Шубина. Ручей уходящего лета'»

Татьяна Янковская. Оппозиционная грамматика

Учат нас и грамоте
И
письму,
А
не могут выучить
Ничему.

С.Я. Маршак, «Кот и лодыри»

Йожик моет раму

Удивительно, что, осознавая важность языка для формирования личности, сегодня детей в России учат родному языку, как иностранцев. Русский язык лишают простоты и логики, которые в нём заложены. Через схемы слов, предлагаемые в букварях до того, как ребёнок научился читать, с ранних лет закладываются будущие ошибки; неоправданная сложность обучения порождает нелюбовь к своему языку, поощряет замену русских слов иностранными.

Звуковая запись слова в первом классе – зачем? Ведь русский ребёнок впитывает звучание слов родного языка с молоком матери! Здесь нет проблем с чтением, как в английском, где, как гласит шутка, пишется «Ливерпуль», а читается «Манчестер». Из дискуссии в сети: «В США так много дислексиков, потому что им трудно найти логику в произношении слов too, door, blood. Или почему в Pacific ocean все три буквы “с” звучат по-разному». Поэтому английскому языку необходима транскрипция. Я научилась читать в пять лет, спрашивая у мамы, как пишется та или иная буква, не различая букву и звук. В этом решающее отличие русского языка! В сам процесс чтения по-русски заложена логика, развивающая у ребёнка здравый смысл и предрасположенность к поиску простых решений – качества, полезные во всех сферах деятельности.

Судя по современным букварям, с самого начала обучения первоклассников чтению и письму много времени тратят на фонетические разборы по искусственно усложнённому алгоритму. Дети пишут «йожик», «салавей» и т.п. и запоминают это; столько раз повторяют, что в слове «рысь» три звука, что потом и на письме забывают про мягкий знак. Способ преподнесения материала должен быть максимально кратким, ясным и логичным. Именно так построен букварь 1956 года, созданный коллективом научных сотрудников Академии педагогических наук и учителей школ Москвы и Ленинграда, под редакцией академика И.Ф. Свадковского. «Исторической особенностью отечественного языкознания было единство академической науки – и средней школы. Начиная с А.Х. Востокова, Ф.И. Буслаева, И.И. Срезневского, ученые-лингвисты были авторами школьных учебников и сами учили детей», – пишет лингвист, доктор наук Л.Б. Парубченко1. Куда это делось сегодня? «Почему уже 30 лет к этим проблемам не подпускают опытных практиков-педагогов, авторитетных ученых из МГУ, СПбГУ и пр., имеющих учёные степени и опыт работы в сфере педагогики, философии образования, физиологии, возрастной психологии, социологии образования, медицинской антропологии, когнитивной философии и др.?» – спрашивает кандидат философских наук, педагог И.Н. Каланчина2. Почему нельзя обновить и использовать букварь, по которому успешно учились дети в 1950-е годы? Потому что сегодня «мама мыла раму» будет расценено как гендерная дискриминация?

Большинство нынешних букварей основано на идеях развивающего обучения Д.Б. Эльконина – В.В. Давыдова и Л.В. Занкова. Здесь речь не о теории, а о воплощении её на практике. Один из заявленных принципов – обучение на высоком уровне трудности. В мире, где всё взаимосвязано, это напоминает мне шоковую терапию, которую «капитализм катастроф» (определение Наоми Кляйн)3 применяет для разрушения экономики конкурентов: природные, техногенные либо искусственно созданные катастрофы используются, чтобы сломать психику народа, а потом – «делай с ним, что хошь».

Другой принцип: в изучении программного материала идти вперёд быстрым темпом. Из статьи Парубченко в «Учительской газете»4: «Ещё одно “достижение” методики Занкова – т.н. “переслаивание” материала, когда в 1-м классе сегодня изучается существительное, завтра – глагол, послезавтра – прилагательное, а послепослезавтра – опять существительное. В результате ни того, ни другого, ни третьего… Спешка, лихорадочность дёргают ребёнка, разрушают его цельность, ломают психику». Это напоминает мне эксперименты в области корпоративного управления (КУ) – т.н. multitasking. Мой начальник в GE (General Electric) говорил мне: «Нас учили делать много дел одновременно, постоянно переключаться. Ничего, что не выполнишь работу на 100%, зато сделаешь больше». В результате сроки не соблюдаются, дело не доводится до конца. Получается не меньше, да лучше, а больше, но хуже и дороже. Это заведомая установка на брак и недоделки, а в школе – на недоучек.

Читаю в «Российской газете»: «Сегодня дети не выполняют все задания по очереди – они могут всё делать одновременно… Это своего рода управляемый хаос, в котором они привыкли жить, поэтому и выстраивать образовательный контент надо в соответствии с форматом мышления современных ребят»5. Сомневаюсь, что нынешние дети сплошь юлии цезари. Установка на хаос в головах школьников – куда уж откровенней! Но кто этим хаосом будет управлять?

Ещё один постулат развивающего обучения: осознание школьниками процесса чтения. «Младшие школьники с самого начала усваивают теоретические основы русского письма и овладевают орфографическими умениями. Они рассматривают букву как знак фонемы, а не звука. Буква выступает для детей как средство реализации при письме, отношения между значением морфемы и её фонемной формы, которое в устной речи реализуется посредством звуков. Выделение и первоначальный анализ этого отношения… должны составлять содержание первых учебных задач, решаемых младшими школьниками», – пишут на сайте «Инфоурок»6. Т.е., на старте запутывают детей, мешая успешному овладению языком, который окружает их с рождения! Навязанный реформаторами подход не только препятствует получению систематических знаний, но и подавляет интуицию, инициативу, выкорчёвывает задатки логического мышления. «Всякая теоретическая мысль, высказанная преждевременно, связывает ученика и лишает его свободного сознания, получая вид предрассудка», – писал ещё Ф.И. Буслаев7.

О букварях много написано специалистами и обеспокоенными родителями. Я просмотрела несколько букварей и учебников русского языка для 1 класса. Специалисты скажут своё слово, но с точки зрения здравого смысла часть заданий кажется бессмысленной тратой времени – например, перечислить буквы, в названии которых есть звук э, звук а и сосчитать, сколько их. В букваре Журовой есть хорошие тексты из русской детской классики, но многие упражнения воскрешают в памяти перекладывание Каем льдинок в чертогах Снежной королевы. Букварь Андриановой изобилует схемами для изображения звуков, слов, предложений, надуманными заданиями – чистоговорки, эхо и т.п. Зачем это первоклассникам? Задача школы на первом этапе – быстро научить детей читать и писать, благо русский язык это позволяет, и переходить к изучению грамматики и чтению лучших произведений русской литературы, что поможет не только с грамотностью, но и с воспитанием.

Вспомним, что мы читали в начальной школе. Вот стихотворение Сурикова о мальчике, катавшемся с горки на санках и оказавшемся в сугробе:

…И друзья-мальчишки,
Стоя надо мной,
Весело хохочут
Над моей бедой.
Всё лицо и руки
Залепил мне снег…
Мне в сугробе горе,
А ребятам смех!

Вместе со стихами ребёнок впитывает здоровое восприятие ситуации, которых много будет в жизни каждого, – можно обойтись без похода к школьному психологу!

А знакомое всем «шалун уж заморозил пальчик, ему и больно, и смешно» – мостик в уникальную русскую смеховую культуру, когда может быть смешно и страшно одновременно. Этот отрывок из «Евгения Онегина» особенно рьяно подвергается нападкам из-за строк «бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая». Детям непонятно? Ну так объясните! Приобщение к поэзии, хорошей литературе идёт через обучение.

Герой учебника Репкина робот Сам Самыч пишет: знайу, умейу, думайу, пробуйу. Детям предлагается работать с такими изображениями слов, как т’от’а, й’олка, й’ест, кл’уква. Зачем? Кто-то думает, что ребёнок, знающий буквы, не сможет прочесть слово «тётя»? В отзывах – крик души репетитора: «Ни в коем случае не отдавайте детей в школу, где учат… по этому “учебнику”! Эта квазинаучная абракадабра не обеспечивает ребёнку грамотности и любви к языку, а главное – не стыкуется ни с одним другим учебником и справочником». А старый добрый букварь 1956 года легко и быстро обучал чтению и письму, хотя авторы не забыли ни йотированные гласные, ни роль мягкого знака, ни специфику правописания гласных после шипящих – но лишь настолько, насколько это необходимо первоклассникам. Информация, не погребённая в дебрях «инновационного» мусора, легко усваивалась.

Недавняя новость: «Счётная палата будет разбираться со школьной неуспешностью»[efn_bote]Аксёнова Наталья: Счётная палата будет разбираться со школьной неуспешностью детей // Учительская газета, 01.09.20.[/efn_note]. Говорит директор Департамента аудита образования, науки и инноваций Счётной палаты Светлана Меркушина: «В первую очередь, мы хотим оценить масштаб проблемы и определить основные факторы, которые способствуют школьной неуспешности… Наибольший интерес представляет применение эконометрических методов анализа данных – влияния отдельных факторов школьной неуспешности на те или иные критерии, выбранные как показатели неуспешности, и построение однофакторных или многофакторных моделей». Т.е., речь не идёт об обучении и воспитании – дети всего лишь служат базой данных для построения эконометрических моделей и оправданием для освоения фондов.

Куда это приведёт, могу предположить: двадцать лет назад большинство абитуриентов одного из нью-йоркских университетов, записавшихся на программу подготовки школьных учителей математики и информатики, не могли умножить десятичную дробь на 10. А в первые годы после переезда в США я, сдавая очередной отчёт начальству, слышала: «Ты пишешь лучше, чем 90% выпускников американских школ (вариант: инженеров)». Позднее я входила в группу сотрудников (единственная неамериканка среди них), кто визировал документы, связанные с производством, и находила в них столько ошибок, что секретарша потребовала, чтобы мне приносили все тексты на проверку до их утверждения и введения в оборот. Мой английский не был совершенен, в Союзе я изучала немецкий и французский, но у меня были хорошие базовые знания и умение учиться.

 

С рынка на Bazaar

Любопытная закономерность: именно госчиновники, по должности своей призванные блюсти высокие стандарты в русском языке, зачастую выступают против любой попытки своих коллег и специалистов этому способствовать. Точно так же многие профессиональные филологи наиболее оптимистичны в отношении способности языка справиться с попытками его замусорить и грамматически переформатировать. Обоснован ли такой оптимизм?

Е.Л. Куксова и Ю.С. Блажевич пишут8, что в силу меняющихся социолингвистических и политических ситуаций подавляющее большинство населения Земли вынуждено использовать для коммуникации более одного языка: родной и второй официальный в стране проживания, родной и государственный, и т.д. Тесный контакт между двумя языками может закончиться полным исчезновением одного из них, отмечают они. Так что серьёзные изменения, произошедшие в русском языке в последние годы, отнюдь не безобидны! Переводчик, который много лет по заказу американской международной фирмы переводит тексты с английского и французского языка на русский и украинский, сказал мне, что из-за обилия англицизмов во французском языке сегодня невозможно переводить с него без знания английского.

Ошибочно частое сравнение современного нашествия английского языка с тем, что русские аристократы в XIX веке говорили по-французски, – ведь тогда подавляющее большинство населения продолжало говорить по-русски, а те, кто «знал грамоте», читали только по-русски, за исключением верхушки общества. Теперь же у всех есть телевизор и интернет, из которых несётся пиджин-инглиш вперемежку с исковерканным русским. Полноценная русская речь стала редкостью. Сегодня всё чаще можно видеть неуверенность в правильности произнесения слов у литераторов, историков, политиков, журналистов, причём это феномен недавний, раньше я таких колебаний не замечала. Сможет ли выжить язык, если грамотных его носителей не останется?

Язык – это рынок, инструмент регионального и мирового объединения в экономические кластеры, и как государства, так и мировые столпы экономики вкладывают большие деньги в распространение своего языка и искоренение языка конкурента. Он является также интегрирующим инструментом культуры и системы ценностей. Уверенность в том, что язык сам отбросит лишнее, – то же самое, что мантра «рынок всё решит» в экономике. Но рынком манипулируют те, в чьих руках деньги и власть. Совсем не случайно в странах СНГ планомерно вымывается русский язык, который объединял население Российской империи, а в СССР ещё и способствовал распространению и процветанию национальных культур. Учитывая, какая борьба ведётся во многих странах мира против использования русского языка (например, компания Амазон ограничила возможность продажи книг на русском языке9) и как мало заботятся о его выживании на родине (в библиотеке сервиса Сторител в России в 2020 году насчитывалось более 20 тысяч книг на русском языке и 50 тысяч на английском10), силы на сегодняшний день неравны. Без грамотного владения историческим региональным языком в странах бывшего СССР не будет необходимого уровня образования, а значит, не будет специалистов, способных развивать современные технологии. Потеряв русский язык, малые народности, населяющие традиционный российский ареал, могут лишиться и своего языка.

Согласно опросу фонда «Общественное мнение» в октябре 2020 года11, опечатки в СМИ и ошибки в устной речи замечают 21% опрошенных, из них часто замечают 48% респондентов, а раздражаются из-за ошибок 24%. Значит, значительный сегмент «рынка» заинтересован в поддержке культуры речи! Журналист, филолог, телеведущая Марина Королёва много лет ведёт программы и рубрики, посвящённые русскому языку, издала три книги. О запросе на грамотность свидетельствует и популярность канала «Училка vs ТВ» Татьяны Гартман, хотя она и сама порой допускает ошибки. Нужен именно систематический подход для выработки программы преподавания и защиты языка. Это важно и для тех, кто волею судеб живёт в других странах, но связан с русской культурой.

Нередко эмигранты даже бережней хранят язык и традиции. Когда на концерте слёта «Синий троллейбус» в США, проходившего в большом частном кемпинге, владелец решил в качестве бонуса угостить публику попкорном, «наши люди» быстро потребовали выключить машину, от которой шёл раздражающий запах горячего масла, да и дети, до того смотревшие на сцену, начали шуметь и мусорить, получив пакетики с сомнительным лакомством. В России же теперь неизменно призывают народ «запастись попкорном» – и в прямом, и в переносном смысле. Знаковой для клуба «Синий троллейбус» стала песня Анны Гринберг на стихи Ирины Акс:

Что стоит нам в жизни особо беречь,
Ища в ней священной основы,
Давай сохраним нашу русскую речь,
Великое русское слово.

 

Сколько в мире Голландий и Казахстанов

Чрезмерное увлечение англицизмами, неправильные ударения – это раны не смертельные, они поддаются лечению. Но когда новые слова русского языка образуются с английскими суффиксами (нравибельность, киргизинг, улучшайзинг), а из всего богатства русских суффиксов, о любви к которым писал Александр Генис12, остаётся только «к» – контролька, домашка, предложка, фундаменталка и т.п. – и коренным образом меняются правила согласования слов в предложении, языку наносятся серьёзные травмы.

Когда станет обычным делом говорить и писать «на Северном и Южном Уралах», в «Западной и Восточной Сибирях» и, господи прости, «в Киевской и Московской Русях» – это может быть смертельным для русского языка, а значит, русской истории, о чём предупреждал Мандельштам13. Сегодня русский язык упорно толкают на этот путь.

Помните, как Стрекоза из басни Крылова кайфовала летом, когда «под каждым ей листком был готов и стол, и дом»? А потом – «с зимой холодной нужда, голод настаёт». Сегодня это исправили бы на «были готовы и стол, и дом» и «нужда, голод настают». Или строчка из шлягера 50-х годов «Сероглазая»: «Люблю твой взгляд, улыбку, звонкий смех». Сегодняшние редакторы изменят это на «твои взгляд, улыбку, звонкий смех». Но это противоречит речевым традициям и правилам русского языка!

Загляните в «Справочник по правописанию и стилистике» Розенталя14, где есть разделы о согласовании сказуемого с однородными подлежащими, об определении при существительных – однородных членах, о двух определениях при одном существительном, и т.д., и т.п. Правила просты, понятны и сопровождаются примерами, которые в прах разбивают все эти «мои авторские коллаж и графическая обработка», «низкие спрос и цены на газ», «сопровождается сильными удушьем и конвульсиями», «страдает маниями величия и преследования», «произошли несколько перестрелок», «жёлтые резиновые утка с утёнком», «так и не вошли в наши плоть и кровь» (примеры взяты из российских газет, журналов, сайтов). А ведь всегда говорили «вошли в мою (нашу) плоть и кровь»! Далее: «у него развились острая дыхательная и сердечная недостаточности», «годы, вобравшие в себя его и мою эмиграции», «восстановление половой, гендерной, расовой, групповой справедливостей», «игровую, продуктивные, познавательно-исследовательскую деятельности» – так в газетах. А в пьесе «Баня» Маяковского читаем: «Мы хотим отдохнуть после государственной и общественной деятельности». Значит, при переиздании это изменят на «деятельностей»? Или: «двух исторически наиболее развитых провинций страны – Северной и Южной Голландий» (газета «Взгляд»). Но в Википедии читаем: «Южная и Северная Голландия — это лишь две из двенадцати провинций нынешних Нидерландов». Так существуют ли единые правила согласования, как это было раньше? На практике ошибочный первый вариант уже становится приоритетным. Значит, «оппозиционная грамматика» вытесняет традиционную? Но когда грамматической нормой становится «между восточной и западной Украинами», «в северном и южном Казахстанах», русский язык перестаёт быть правдивым и свободным, а значит, утрачивает своё величие и могущество. Сегодня меня бы поправили: утрачивает свои величие и могущество.

Откуда взялось это насилие над языком? Возможно ли, что это связано с компьютерной правкой или с подгонкой под ЕГЭ? Упрощение и искажение норм повлекло за собой укоренение многих ошибок – например, теперь сплошь и рядом разбивают запятой составные союзы, такие как прежде чем, потому что, ставят запятую перед «как» в значении «в качестве», путая со сравнительным оборотом.

Сделаны первые шаги в сторону своеобразной политкорректности: глаголы «садиться» и «кончать» приобрели в последние годы негативную окраску и почти перестали употребляться. Есть множество пословиц и идиом со вторым глаголом: кончил дело – гуляй смело; всё хорошо, что хорошо кончается; осталось начать и кончить; плохо кончит и т.п. Теперь скажут: закончит, заканчивается. Но почему? Потому что у этого слова есть жаргонное значение и для кого-то оно затмевает все остальные? Вспоминается история с домработницей, которая отчитывалась перед хозяевами о покупках на базаре, и под конец, потупившись и краснея, сказала: «И два десятка их». Точно так же теперь не принято говорить «садитесь», а только «присаживайтесь», потому что в чьём-то ущербном воображении сесть можно только в тюрьму (хотя и о приговорённом могут сказать, что он «присел» на два года). Почему люди с тюремным кругозором, извращённым воображением и неразвитой речью становятся законодателями стандартов языка? Читаем у Пушкина в «Моцарте и Сальери»: «Ах, Моцарт, Моцарт! Когда же мне не до тебя? Садись». Неужели сегодня это исправили бы на «присаживайся»?! А как насчёт песни «Я так хочу, чтобы лето не кончалось»?

На ум приходят апокалиптические прогнозы, но не хочется быть Кассандрой – тем более, что по натуре я оптимистка.

 

Простые средства

Русскому языку нужно вернуть его правдивость и свободу. В первую очередь необходимо определить источники систематического, разрушительного «наезда» на язык. А иначе получится, как с изучением проблемы продажи наркотиков в американских школах. Автор исследования пришёл к выводу, что дети покупают наркотики у других детей. «А те где берут?» – резонно поинтересовалась ведущая телеканала c-Span. «А это мы не изучали», – не моргнув глазом ответил грантоед.

Для поднятия грамотности носителей русского языка необходимо систематизировать типичные ошибки и предупреждать их, начиная со школы, а для взрослых создать систему их исправления. Важна правильная постановка задачи, тогда будет ясно, какими средствами её решать. Тренинги, школы и мастер-классы, повышающие уровень владения родной речью, принесли бы огромную пользу. Необходимо понять, что вызывает изменения русского словообразования, грамматики и повальное распространение англицизмов (речь не идёт о необходимой технической терминологии и обозначении новых понятий!). Нужны не запреты, а контрмеры, вроде курсов повышения квалификации работников СМИ. Для теле- и радиожурналистов, для политиков и чиновников, для всех, кто по долгу службы публично «работает языком», нужно проводить короткие языковые курсы, концентрируясь на наиболее распространённых ошибках – ударение, склонение числительных, степени сравнения прилагательных, основы согласования слов в предложении, наиболее часто употребляемая специальная терминология и топонимы. Это резко поднимет культуру речи! Как перед началом работы в лаборатории или на производстве проводится инструктаж по технике безопасности, так же необходим инструктаж для дикторов, лекторов, воспитателей, преподавателей, чиновников и т.п. Речевая «техника безопасности» должна стать обязательной частью их подготовки. Можно было бы выдавать лицензии на вещание при условии, что сотрудники пройдут обучение/тренинг по грамотной русской речи, снабдить их словарями и справочниками. И, конечно, сделать такое обучение доступным для всех желающих – как коренных жителей, так и иммигрантов.

Новое – это хорошо забытое старое. Был отличный словарь ударений для работников радио и телевидения. Почему бы не переиздать? Теперь приходится слышать неправильное ударение в самых простых и распространённых словах – приня́ть, нача́ть и производных от них. Часто приходится слышать гро́теск, та́бу, плодоно́сить, ходата́йство, кажи́мость, приго́ршня, при́быть, намере́ние, вы правы́, Сергий Радоне́жский; путают шаба́ш и ша́баш, забыли, как изначально звучало выражение «в каждой шутке есть доля правды» – список можно продолжить. Практически никто сегодня не говорит флюорогра́фия, церковно-прихо́дская, на кру́ги своя, хотя словари по-прежнему дают традиционное ударение, – всё потому, что из-за отсутствия стандартов «сбит прицел», по выражению Максима Кронгауза. То же самое с правописанием. Самые образованные люди всё чаще пишут удвоенное «н» в словах мороженое, бешеный, раненый, квашеная, жареная. А пресловутое «пироженое»? А «обезбаливать» и «узаканивать», когда все знают проверочные слова «боль» и «закон»? Недопустимо, когда чиновники высшего ранга говорят «НАТО сделало обещание», «ограничения в отношении России используются целыми рядами государств», «нежели чем» и т.п. Ведь их ошибки подхватывают миллионы! Сделать умение говорить грамотно модным и популярным было бы благодарной задачей.

Среди русскоязычных иммигрантов в США хуже всего, как правило, говорят по-русски те, кто плохо владеет и английским. Безграмотные люди, сверх меры засоряющие речь иностранными словами, забывают родной язык. В США я встречала таких, кто после двадцати лет проживания здесь разучился писать по-русски. Но для них это не критично, они живут в англоязычной стране. А для России вопросы «как это по-русски» в публичном поле отнюдь не безобидны – забывание языка уже начало происходить.

 

Напутствие классиков

Писатели, педагоги, корифеи науки и культуры России много писали об образовании и первостепенном месте в нём русского языка. Я приведу высказывания двух из них, в чьей судьбе и творениях ярко проявилась национальная самобытность.

Валерий Гаврилин: «Наши русские гении дрались за русский язык, а тут появляются альмеи15, корёжат его, и им аплодируют… Настоящий художник в своём народе выступает от имени всего человечества, и во всем человечестве — от имени своего народа».

Василий Шукшин: «Мы из всех исторических катастроф вынесли и сохранили в чистоте великий русский язык, он передан нам нашими дедами и отцами. Уверуй, что всё было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наше страдание — не отдавай всего этого за понюх табаку. Мы умели жить. Помни это. Будь человеком»16.

 

Нью-Йорк

2021 г.

Примечание: см. также две другие статьи цикла, «Отпадение от языка» https://altaiinstitute.ru/tatyana-yankovskaya-otpadenie-ot-yazyka/ и «Язык и воспитание» https://altaiinstitute.ru/tatyana-yankovskaya-yazyk-i-vospitanie/.


Анна Нуждина. Последний герой. О двух журнальных публикациях Романа Смирнова

В предисловии к подборке в Prosodia (публикация 13.01.2021), которое называется “Чем это интересно”, очень точно указаны черты лирического героя Романа Смирнова и то, что он, герой, и есть самое замечательное в этой подборке. С утверждением нельзя не согласиться, и в то же время хочется его пояснить, развить, расширить.

“Он – старик” – говорит нам Prosodia о герое, отмечая то, что его взгляд направлен в прошлое, что былое занимает его ум гораздо больше грядущего. Герой Смирнова скорее рефлексирует и философствует, определяя истинную ценность событий и вещей, нежели действует. Активность ему в принципе не свойственна, и в подборке он предпочитает связывать реальность с вспоминаниями о ярких событиях своей молодости, а не рассматривать её в первозданном виде:

“побрямчим с тобой об этом и о том

как стояли на штырях КПСС”.

Читать дальше 'Анна Нуждина. Последний герой. О двух журнальных публикациях Романа Смирнова'»

Анна НУЖДИНА. Рука, протянутая Богу. О поэтике Ростислава Ярцева

Корпус опубликованных в периодике текстов Ростислава Ярцева довольно велик и охватывает 2019-2021 годы. Несмотря на это, заметно движение не горизонтальное – между разными идеями – а вертикальное, означающее качественное развитие одной.

Многое в поэтике Ярцева исходит от звука и объясняется им же. Это настолько яркая и узнаваемая авторская черта, что критики единогласно отмечают её. Ольга Балла в рамках “Полёта разборов” пишет следующее:

“звуковая сторона происходящего в текстах у него важна по меньшей мере на равных правах со смысловой и образной сторонами, а нередко попросту опережает смысловое и образное движение и направляет его, прокладывает ему русла”.

Читать дальше 'Анна НУЖДИНА. Рука, протянутая Богу. О поэтике Ростислава Ярцева'»

Юлия МЕЛЬНИК. Королёва,14

* * *
Просыпанных старушкой хлебных крошек
Не жаль, а жаль, что тает сказки миг…
А жизнь без сказки стоит медный грошик –
Без сладких тайн, без похищения кошек,
Без ветра, что залез за воротник.
А жизнь без сказки…Что с ней делать, право?
И снова камень ляжет на пути,
Глядящий деловито и упрямо,
Пойдешь налево иль пойдешь направо,
Чтобы в конце полцарства обрести.
Лик волшебства –   в любом простом предмете  –
Начертан солнца золотым лучом,
И перед тайной  –  мы опять, как дети,
И эта тайна не утонет в Лете,
И в миг печальный тронет за плечо.
И в страха миг поет чудная птица,
И верится – мы больше, чем песок…
Ты сказку не гони, пусть сказка длится
В обычном дне, что шелестит страницей –
Стук сердца –  от чудес на волосок.

Читать дальше 'Юлия МЕЛЬНИК. Королёва,14'»

Анна МИХАЛЕВСКАЯ. Два рассказа

ПОДСОЛНУХИ ДЛЯ ЛОРЫ

 

– Мне бы отправить посылку… – Алекс наклонился к окошку.

– Куда? – сотрудница Почты припечатала взглядом, сходу поставив на Алексе сургучное клеймо.

– Марс, третья колония поселенцев. У меня там девушка… – Алекс зачем-то улыбнулся.

– На Марс не отправляем! – рявкнула женщина.

– Но я делал запрос в галактический инфореест – межпланетная пересылка значится в услугах Почты! – Алекс щёлкнул пальцами, пытаясь выйти во всемирную паутину: встроенный в ладонь смарт молчал.

– Что там знают в том инфореестре?! – женщина опасно прищурилась. – Вот наши правила! Читайте! – и она швырнула в окошко ветхий лист бумаги.

Микроскопический шрифт. Бесконечные списки. Он ничего не понял. Вдохнул, выдохнул. Попытался расслабиться. На космодроме их обучали. Мало ли что случится во время полёта. Первая реакция – собранность и спокойствие… Но, чёрная дыра побери, на космодроме давно используют для посылок квантовую трансмиссию. Ему же доступ не дали. Отправили сюда!

Читать дальше 'Анна МИХАЛЕВСКАЯ. Два рассказа'»

Людмила ШАРГА. Пишется дневник. Лето 2021

 

Два солнца

 

Тяжёлое закатное солнце растеклось белым пятном над раскалёнными крышами и раздвоилось.

Да не двоится ли в глазах моих от жары?

Замерев у открытого окна, задержала на миг дыхание.

Нет. В обретающем цвет и краски вечернем небе, солнц действительно было два.

Так и ходили они над городом, удваивая жар утренний, утраивая зной полуденный, чтобы часам к трём пополудни обратить всё живое и неживое в невыносимое, горячее, безвоздушное, именуемое одним словом: спека.

Произносишь на выдохе, а вдох уже невозможен, воздух раскалён — вдыхай, не вдыхай, всё напрасно.

Два солнца.

Узнать бы, какое из них взойдёт завтра.

Правильное слово выплывшее из глубины словарей, потянуло за собой: антелий, парантелий, антелические дуги… Гало.

Всё, что читалось когда-то, вспомнилось и тут же забылось.

Только из детства: “солнышко играет”, осталось.

А оно, солнышко, слилось в единое живое, опалесцирующее, и исчезло.

Вспыхнула кайма закатных облаков, будто отсветы где-то далеко идущей, как всегда, мимо города, грозы.

И заиграли зарницы в небе. Сполохи.

Чем темнее становилось, тем ярче полыхали они, освещая самые дальние закоулки памяти, оживляя родные голоса и лица.

Поймать в кадр их игру даже не пыталась.

Всё меньше и меньше хочется “ловить” что-то, или кого-то.

Себя бы поймать и удержать, и удержаться.

Вдохнуть. Выдохнуть.

Вспомнить стихи.

Не учу их наизусть. Школьное “стих задали” не в счёт. И само слово “стих” не терплю, когда им называют стихотворение. Как и словечко “текст”.

Но это уже из других историй.

Если и запоминалось, то само собой, как это, из Бальмонта:

 

Как в небесах, объятых тяжким сном,

Порой сверкает беглая зарница,

Но ей не отвечает дальний гром,—

Так точно иногда в уме моём

Мелькают сны, и образы, и лица,

Погибшие во тьме далёких лет, —

Но мимолётен их непрочный свет,

Моя душа безмолвна, как гробница,

В ней отзыва на их призывы нет.

 

 

Под  утро…

 

Звук мгновенный, как детский всхлип.

Крик раненой птицы.

Неосторожное прикосновение ветра к открытым струнам рояля: чёрное крыло поднято, струны дышат, дрожат, вибрируют.

Несколько минут пыталась понять, откуда прилетел странный звук. Приснился?

Тревога развеяла остатки сна.

Начало четвёртого. Ночь? Утро?

Если три часа, то принято считать ночью.

Если четыре, то утром.

Вода в лимане стоит высоко этим летом как никогда, дожди шли весь июнь. Чтобы искупаться, достаточно просто скользнуть в воду с нижней веранды. Но прежде пройти мимо огромного стола, на котором возвышается царственный графин, создание в высшей степени изящное и благородное. Любое питьё, оказавшееся в нём, становится нектаром. Вишнёвый компот ли, каберне ли, простая вода. Он даже потеет изящно и деликатно, и от этого становится ещё прекраснее.

В его присутствии особенно остро ощущаешь своё несовершенство.

Каждая минута, прожитая здесь, у воды и над водой, равняется маленькой жизни в тишине, наполненной звуками, шорохами, голосами.

Все чаяния и страхи кажутся смешными и далёкими.

Что остаётся? Продолжать ежеутренний забег на разного рода дистанции, раздваиваясь, видя себя со стороны, посмеиваясь над собой же и жалея себя: довлеет дневи злоба его. Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо он сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.

Не забочусь. Плыву не по течению, не против.

Просто плыву.

И всё же, что за звук разбудил меня среди ночи.

Утренняя Елена, Ещё Более Прекрасная, смеётся:

— Это наш местный герой, Людочка. Соседский петух — птица абсолютно дикая, хоть и домашняя, и абсолютно неуправляемая. На него даже в суд пытались подать за то, что он орёт по ночам и мешает спать.

— В суд на петуха?

— На его владельца, конечно.

— Нет, Леночка. Кричал не он.

История с подсудимым и одновременно неподсудным петухом уводит от раздумий о ночном крике, да и Его Великолепие  уже красуется на столе, накрытом к утреннему чаю. Сейчас графин наполнен охлаждённым вишнёвым компотом, и царственно запотевшее стекло становится матовым даже не на ощупь — на взгляд.

Возвращаюсь в город. Уже в маршрутке понимаю, что хочу вернуться. Чем скорее, тем лучше.

Дома тихо и спокойно. Кот не вычесан и немного обижен: целых три дня ему не говорили, что он самый-самый-самый на два голоса.

Ворох неоткрытых писем в почтовом ящике, ворох непрочитанных сообщений.

И этот звук. Крик. Всхлип.

Его эхо.

Следы невычесанности кота повсюду.

Принимаюсь за уборку и, вытирая пыль с гитары, вижу источник ночного звука.

Оборванную струну.

— Ну-ну, — взываю к остаткам разума, — уймись. Не могла ты услышать этот звук на таком расстоянии. Никак не могла.

НЕ могла. И всё же услышала.

Слишком хорошо знаю, как рвутся гитарные струны. У каждой свой голос. Как и у каждой гитары.

Вспоминается как меня, безрукую, Артур пытался научить азам игры.

“…первая и шестая струны называются одинаково. Но звучат по-разному. Первая струна ми – относится ко второй октаве. Шестая струна ми – к малой октаве.

— К алой октаве?

— Наверное, по цвету она алая.

Оборвалась самая тонкая. Шестая? Первая?

Какая разница, если и одна и другая называются одинаково, хоть и звучат по-разному. Струна оборвалась не на гитаре. Во мне.

Чтобы окончательно добить разошедшийся разум, спрашиваю сына:

— Ты ничего не слышал ночью?

— Слышал. Вскрикнул кто-то и затих. Подумал, что это бабушка во дворе  кричит. Жалко её.

— Очень жалко. А когда, примерно, не помнишь?

— В начале четвёртого. Под утро.

 

 

Ночная вода

 

Ночная вода не отпускает.

Голова уже касается подушки, а тело ещё плывёт в тёплом тёмном беззвучии в никуда, и сквозь тело плывёт время. Размывает, растворяет. Течёт.

Где я? Кто?

Сняты условности и одежды, смыты границы миров и времён.

Купальник  — вынужденная необходимость и условность — остался где-то далеко, на причале.

Темно снаружи и внутри, темно внизу и наверху.

Кто я? Что я? Что и кто течёт сквозь меня?

Голос долетает откуда-то:

— Людочка, возвращайся. Ты заплыла слишком далеко! Тревожно. Я принесла тебе парео.

На мостках стоит Елена, светлый мой ангел со светлым именем, сияющим в густоте июльской ночи.

Могу ли я не вернуться на голос, ставший родным.

Парео прозрачно и невидимо. Только кайма темнеет, разделяя потери и утраты сегодняшнего дня: иллюзии, что всё ещё будет, два неоткрытых письма, несколько сообщений в messenger-е, пачка сигарет, утопленная у самого причала, выловленная и повторно утопленная — спасать нечего. Всё пропитано тёмной водой.

Как теперь? Впереди целая ночь.

Голова касается подушки с единственной мыслью: не проспать бы восход.

Ночью можно спать, оказывается.

Без сновидений.

Засыпать, не думая ни о чём.

Как в детстве.

 Людмила Шарга. Коллаж

 

Он – это я

 

«Журавли летят!»

Первое, что вспоминается при этом крике, прекрасные, полные слёз глаза Вероники – героини Татьяны Самойловой из одноимённого фильма.

Редко можно услышать на пляже: журавли летят, журавли.

Повернулась и увидела их, летящих над Лузановкой откуда-то  со стороны Фонтанки.

Не клином с въевшейся в сознание картинки, вразнобой, но, всё же, не отрываясь друг от друга.

Стая. Вожак впереди – как и положено. Остальные – за ним. И, только набрав высоту, выстроился привычный взгляду, словно вычерченный кем-то свыше, клин.

Но один журавль летел позади, не вписываясь в общую стройную картину полёта, то ускоряясь, то замедляясь, а то и вовсе зависая в свободном парении над морем.

Показалось, что он не просто парит, а разглядывает людей на пляже и в воде.

Всматривается, ищет кого-то.

Будто хочет запомнить каждое лицо, каждый взгляд, обращённый к небу.

 – И среди журавлей встречаются отщепенцы,  – категорично заявила бабушка двух внуков, расположившаяся неподалёку.

 – Диссидент, – подхватил кто-то.

 – Инакомыслящий,  – добавила  бабушка.  – Ишь, белая ворона.

 – Это я,  – шепнула вслед отщепенцу-журавлю я тихонько.

Эхо моего «тихонько» прозвучало звонким мальчишеским голосом.

   Это я,  – кричал мальчик лет восьми.  – Он – это я.

   Санечка,  – да ты, никак, романтик! Вот несчастье…Хлебнёшь горя, если не перерастёшь и не одумаешься.

Вспомнилось, как совсем недавно один человек назвал меня так.

   Неисправимый,  – ответила.  – И неизлечимый, к счастью.

Правда, совсем скоро этот же человек  назвал меня другими словами,  не из области романтики и романтизма.

И всё же. Миг ни с чем не сравнимого ощущения счастья: услышать на пляже: журавли…журавли летят, и детский голос, эхо своего шёпота: это я. Он – это я.

 

 

Моё измерение

 

Дорога с моря длиннее дороги к морю.

Случается, она становится настоящим испытанием, как сегодня.

И откровением.

Многокилометровая пробка на трассе.

Измождённые, измученные люди в раскалённых маршрутках и авто. Беспощадное полуденное солнце августа. Жара.

Мимо с ветерком пролетают звенящие трамваи – им пробки не страшны, у них своя дорога, своя колея, свой путь.

В окне автобуса, ползущего впереди, вздохнула тёмно-синяя плотная ткань шторы, будто ветерок от летящего трамвая проскользнул в салон неизвестно как.

Детская рука, загорелая, невесомая, мелькнула и скрылась – один взмах, а воображение моё уже неслось вслед, на лету дорисовывая облик, скрытый от глаз.

Светло-русые волосы с выгоревшими на солнце прядями, нежный золотой профиль, очерченный ещё нечётко, но с уже хорошо угадывающейся чеканной линией, красотой, которая будет восхищать и вдохновлять, сводить с ума и исцелять, спасать, удерживать на краю и, возможно, спасёт мир.

Если только мир не угробит её раньше, загнав в шаблоны и стандарты, накачав герметиком и силиконом, предварительно выкачав душу, опустошив, погасив “огонь, мерцающий в сосуде”.

Младенческая, ясная душа

в твоих глазах святым сияет светом…

Как, девочка, ты будешь хороша,

пока не догадаешься об этом!”

Взмахнёт рукой девочка с “младенческой грацией души”, в автобусе, плетущемся впереди,  ангел встрепенётся на правом плече, и увидится такое, о чём и не мечталось никогда, лишь снилось давным-давно – в детстве.

Глаза цвета осеннего моря – тёмно-синие, с проблесками живой воды и солнца.

Нитка с нательным крестом на шее, и след от неё, кожа не загорела, – тем сильнее контраст, тем гуще и теплее золото загара.

Воображение моё летело, увлекая за собой маршрутки, расплавленные в раскалённом пространстве, огромную пробку на трассе, пешеходов и водителей.

Мгновение – и мы у Моста.

Любой мост – граница. Грань. Переход.

Пространства над мостом и под мостом никогда не пересекаются.

Это знает каждый, кто хоть раз оказывался на мосту один – в полночь, или в полдень.

Там разные измерения.

И если чья-то душа покажется родной на мосту, под мостом она – чужая, та, о которой говорят «потёмки».

И потому пожелание «стоять на мосту», одно из самых дорогих для меня.

«Дай нам бог, чтоб, где с тобою ни были,

мы всегда стояли на мосту…»

А за мостом – город.

Пульсирующие улицы-вены, улицы-артерии, заполненные людьми, трамваями, троллейбусами, автомобилями, увязшими в вечном нескончаемом броуновском движении, именуемым здесь жизнью.

Крутой подъём. Поворот.

Ещё немного и моя остановка.

Мой выход.

Мой город.

Моё измерение.

 

* * *

Ребёнок в  надувном пластиковом контейнере на воде пытается сохранить равновесие.

Огромный цилиндр – как назвать эту «камеру», не знаю; шар – зорб, отсюда  название развлечения – зорбинг, а это – цилиндр, раскачивающийся  при каждом порыве ветра, при каждом ударе волны, при каждой попытке маленького человека удержать равновесие.

Гладкие пластиковые бока  нагреты полуденным солнцем, воздух внутри горячий и влажный.

Пластиковую штуковину таскает вдоль берега за верёвочку крепкий загорелый парень.

Снаружи – море, солнце, воздух.

Внутри ещё не вакуум, но уже пустота.

Загорелый бич-бой с  такими же пустыми равнодушными глазами таскает пластиковую пустоту с ребёнком  взад-вперёд, отрабатывая время, за которое уплачено.

Малыш  кричит что-то, продолжая цепляться за пластиковые бока замкнутого пространства, падая, поднимаясь и снова падая.

И с такой спокойной улыбкой наблюдает за малышом его мама, идущая по колено в чистой морской воде, залитая щедрым южным солнцем, обласканная свежим солёным ветром. Милая, удивительная и бездумная, вышагивает она, машет рукой своему чаду, улыбается и тоже что-то кричит.

 

Маленький человек вырастает и –  случается – теряет равновесие, оказывается в пустоте.

Кричит. А его не слышат.

И невидимый пластиковый контейнер тянет  за верёвочку кто-то с пустыми равнодушными глазами.

 

 

…………………………………………………………………..

 

 

 

Попасть не в своё время к морю.

Утонуть в потоке чужих историй, обрывки которых долетают даже сквозь музыку – наушники не спасают.

Ночью у моря людей ничуть не меньше, чем днём.

Отклонить несколько предложений: от поездки в аквапарк –  до «опрокинуть стопарик за здоровье за пятьдесят», выслушать два рецепта засолки огурцов, небольшую лекцию о вреде курения для некурящих.

Не выдержав, ответить, что жизнь – вообще вредна и изобилует побочными эффектами.

И вглядываться в ночное небо, в летящий поток Персеид, и верить – это падают звёзды.

Всякий раз, на изломе августа, ищу среди них единственную. Исполняющую желание. Свою.

Она есть у каждого.

Только желаний нет.

Точнее, их много, и они не о себе, не для себя.

А те, что для себя, смешны и сиюминутны.

Падающая звезда исполняет лишь самое заветное, самое сокровенное.

О чём и как просить для себя, не знаю. Не умею.

Моя звезда из потока Персеид, летящих сегодняшней ночью к Земле, это знает и падать не спешит.

Чего просить? О чём?

Денег, здоровья, счастья…успехов в работе?

Смешно.

Свет летящих Персеид отражается в море.

Люди называют их звёздным дождём, но это всего лишь пыль, –  мелкие частицы льда и пыли, которые несёт солнечный ветер от созвездия Персея.

Людям свойственно заблуждаться, тем более – это красиво.

Где-то летит переменная тройная звезда Алголь. По легенде –  голова Медузы Горгоны, убитой Персеем, единственной смертной из трёх сестер Горгон, самой красивой и самой несчастной. Афина превратила её роскошные волосы в шипящих змей за то, что Медуза родила в одном из её храмов детей от Посейдона. Одного из них звали Пегас. Трепещите, поэты.

С тех пор каждый, кому доводилось взглянуть на неё, превращался в камень.

Персей отрубил Медузе голову, держа перед собой щит Афины, – как зеркало. Теперь отрубленная голова всегда с ним – белая, кратная, переменная звезда.

Так и с нами всегда всё, содеянное вольно либо невольно, только вместо сумки – душа. И память.

Звезду Алголь не разглядеть, можно только почувствовать.

Вспоминаю печальную историю прекраснейшей из Горгон, а персеиды падают и угасают, ложатся на морское дно, смешиваются с песком, как множество моих желаний, из которых, наконец, появляется одно, вразумительное: желать. Желаю желать.

Я опоздала. Звёздный дождь иссяк.

Остаётся надежда на сегодняшнюю ночь.

Только бы не иссякло желание.

 

* * *

 

 

 

Последние десять дней уходящего года ничего не изменят и,

уж точно, не потрясут мир.

Стою у воды, считаю волны, сбиваюсь и начинаю отсчёт заново,

в надежде, что в этот раз непременно сочту их все –

до последней, своей волны – без остатка, забывая:

нельзя сосчитать бесконечность, то, что никогда не кончается – море.

Давно не ищу болгазы, они сами находят меня и ложатся в руку.

Подбираю.

Держу на ладони.

Отпускаю.

Не заметила, как сама стала боглазом.

Жизнь течёт сквозь меня: струятся печали и радости,

идут дожди и снега, падают свет и тень, вода, время, люди, и растёт, растёт пробоина.

Осталось самое малое – дождаться, чтоб чья-то рука подняла меня с береговой кромки.

Чтоб нашедший загадал желание и отпустил.

Я исполню. Только бы отпустил.

Так и я отпускала найденные боглазы, бросая их в море.

Что отпускаешь – остаётся в тебе.

Не твоим, но – с тобой и в тебе.

Этому нельзя научиться – можно лишь почувствовать: пора.

Казалось, что я ещё разбрасываю камни.

А я давно собираю их, чтобы отпустить.

И отпускаю.

 

* * *

Она входит в воду маленькими шажками, почти не отрывая ступни от песка, при помощи приспособления, именуемого в обиходе «ходунками».

Она учится ходить заново, как в детстве, и каждый шаг даётся с трудом.

Каждый шаг – преодоление боли, неловкости тела, не желающего слушаться, преодоление себя.

О её возрасте сказать невозможно.

Возраст не определяется по рукам, или фигуре – вопреки расхожему мнению.

Возраст – это глаза. Их сияние.

Внутренний свет, который либо есть – либо отсутствует. Угас.

У входящей в воду женщины глаза цвета моря в солнечный зимний день.

Сумасшедшие и способные свести с ума.

Глядя, как она постигает «искусство маленьких шагов», вспоминаю свои слабости, собственное малодушие, нежелание жить – мыслишки, за которые стыдно.

Руки-ноги относительно здоровы и целы.

Ну голова болит. Подумаешь. С кем не бывает.

Голова, по-прежнему, “предмет тёмный”.

— На что жалуемся?

— На голову жалуется.

— Это хорошо. Лёгкие дышат, сердце стучит.

— А голова?

— А голова — предмет тёмный, исследованию не подлежит.

И нечего всякий раз вздыхать: Сестра ли ты мне, моя жизнь?

Больше, чем сестра. Больше.

Чего ж тебе ещё?

Женщина, входящая в воду, оборачивается. Взгляд её задерживается на мне, кажется, что она знает, о чём я думаю.

Знает. Улыбается, будто давней знакомой. Машет рукой.

Взмах слабой ещё руки вырывает меня из оцепенения. Мчусь домой, и планов громадье растёт по дороге.

 

* * *

 

«…..а медузы такие хитренькие! Плывёшь и, вроде чистая вода, и никто не мешает, и вдруг – как выскочит навстречу, как набросится…»

Снова невольно подслушиваю чужие разговоры.

И увиделась стая «злобных хищниц», притаившихся где-то на дне морском, в ожидании жертвы. Добычи. Чтобы «…как выскочить, как наброситься…».

Море – их дом. Живут они в нём по своим законам, никого к себе не зовут, никого не трогают, «примус починяют».

Если вторгается непрошеный гость, обороняются. И нападают.

Входя в их обитель, вспоминаю стихи Игоря Павлова:

 

Облака отвалили

от пустыни причала,

Пурпурные. Извиваясь,

уплыли.

Остались, как сплюснутая лузга,

Бесчисленные, ломкие,

Синевато-чёрные крылышки мидий,

В кустах и акациях

Мелко шумела их мелюзга.

Бледное тело дня.

Береговые складки, извилины,

Чернеют в скалах морщины.

Море, урча,

Ушло в себя,

А на песке

Тающее сердце-медуза,

Сжимаясь, кричит о разлуке.

 

И «Львиную Гриву» Конан Дойля, конечно, хотя цианея не водится в здешних водах. Пока ещё.

Но так велико искушение на миг задержать в ладонях абсолютное совершенство – малютку-медузу, почти невидимую в прозрачной воде, и в который раз убедиться: морская вода бесцветна – цвет моря, лишь отражение неба и солнца.

Кровь человека по химическому составу очень близка к морской воде.

Пока ещё близка.

Во время войны, когда в госпиталях не хватало донорской крови, раненым часто переливали разбавленную морскую воду.

Кровь Земли.

И строка-заклинание из Киплинга: «Мы с тобой одной крови – ты и я» действенна здесь и сейчас как никогда.

 Людмила Шарга. Коллаж

 

 

 

* * *

Первые минут десять-пятнадцать после подъёма просто смотришь.

Потом хватаешься за телефон, пытаясь сохранить то, что открылось взгляду, но очень быстро понимаешь: невозможно передать всё открывшееся великолепие: слева — лиман, справа — море, город в солёных водных ладонях, летящий полынный дух, тёплая земля; шелест птичьих крыльев. Стаи скворцов пролетают так низко, что всё замирает внутри.

И ласточки ещё не унесли летнее тепло, но горчинка осени проступает всё явственнее, всё сильнее, и поезда, идущие на север, кричат совсем по-осеннему.

Ты в городе — вот он лежит внизу, живёт, дышит, смеётся.

Но здесь иное пространство, иное время, иной мир.

Одесса. Жевахова Гора.

Её называют местом Силы.

И не зря.

*

Парочка, встретившаяся на подъёме, поинтересовалась:

 – Вы часто здесь бываете? Это и есть Жевахова гора? А на что здесь смотреть, не подскажете?

 – А что вы хотели увидеть?

 – Да там нет ничего.

Интересно, что можно увидеть на горе?

С горы – лиманы, море, город.

На горе – травы, пахнущие чем-то древним и вечным, неназываемым.

Над горой – небо. Солнце.

И что-то необъяснимое. Но не увидеть, почувствовать.

Свободу.

Людмила Шарга. Коллаж

 Поговори со мной, Город

 

Поговори со мной, Город.

 

Обещаю не спрашивать ни о чём, только слушать,  быть в тебе утром и вечером, ночью и днём, и открывать заново, открывать, открывать.

Молчишь.

В молчании  – привычные слуху звуки,  голоса, шум, суета, спешка, сирены «скорых» и «пожарных».

Как ни вслушивайся – не расслышать.

Но вслушиваюсь, повторяя: поговори со мной, Город.

Утренний  кофе  у открытого окна, вид на пёстрые крыши двориков, укрывающие стены домов из ракушечника, обнажённую кладку тёплого лёгкого камня, добытого неподалёку, здесь же. После добычи остались пустоты, километры пустот – лабиринты катакомб.

Подземный камень обрёл вторую жизнь – из него выстроен старый город.

Господи,  мне не так много осталось, сохрани эту обнажённость стен, не дай упрятать, замазать, уничтожить, придав внешне благопристойный вид, а на самом деле – обезличить.

Не приведи, господи, проснуться однажды и увидеть из окна чистенькое и гладенькое пространство, вылизанное до… пустоты.

Тогда я точно не услышу тебя, Город,  – слышать будет некого и нечего, и взгляд мой будет скользить по чистой гладкой поверхности-пустоте, отчаявшись найти хоть какую-то трещину, излом, след ветра и дождя, чтобы остановиться, зацепиться, задержаться и шепнуть: поговори, поговори со мной, Город.

Утренний кофе «правильной температуры»   случается не часто.

Не кипящий.

Не тёплый.

Не обжигающий, но пробуждающий и согревающий ( мёрзну и в жару, и в спеку), прогоняющий остатки сна, зовущий в новый день.

Кофе с утра у открытого окна, вид из которого  давно заучен наизусть.

Взгляд, летящий над крышами, выхватывает что-то незнакомое.

Так, всматриваясь в полотно любимого художника, вчитываясь в стихи любимого поэта, в текст рассказов и повестей, всякий раз открываешь что-то для себя.

Так, вглядываясь в лица любимых, видишь, как проступает не замеченное ни с первого взгляда, ни со второго, ни с тысячного, и понимаешь: людей можно читать  и открывать для себя бесконечно, и всякий раз – заново.

Это от любви, наверное.  От той, которая не «за что-то» и «потому что», от той, которая безусловна, которая всегда вопреки.

Но я пристрастна.

И кофе подавай мне только такой, как сейчас, «правильной температуры», и чувства…

И город. Либо мой – целиком и полностью, со всеми провалами, трещинами и трущобами, либо   – чужой, который слушать не стану, всё равно не услышу, которому не рассказать ничего, не прошептать, стоя у открытого окна: поговори, поговори со мной, Город.

Иероглиф рассветного облака растёкается где-то над Дюковским, над Слободкой, тает, исчезая в новом дне сизая струйка дыма первой – за сегодня – сигареты.

Что останется после меня?

Пепел сигарет.

Исписанные страницы тетрадей.

Ворох разноцветного бесполезного тряпья, фотографии,  успевшие обрести жизнь на бумаге. Книжные полки, заставленные любимыми книгами.

Воспоминания.

Несколько деревьев, посаженных в то время, когда руки мои  были способны дарить жизнь.

Свет звезды, летящей к Земле из  ноября-листопада в  август-серпень-зарев.

Несколько сборников стихов и прозы – малая часть рукописей.

Сын – лучшее моё «стихотворение».

Силуэт у открытого окна,  выдох тёплого солнечного ветра: поговори… поговори со мной, Город.


* * *

 

Пишется дневник.

Не ежедневник, который обязывает отмечать каждый день и не терпит пропусков и пробелов, а случится пробел – отлаженный механизм замирает – образуя провал во времени, пустоту.

Где была ты с двадцатого числа прошлого месяца (года, века) по сегодня.

Была ли?

И впрямь, будто и не была. Не жила.

Дневник позволяет не разрывать нить, расстояние от предыдущей страницы до следующей, сколько бы времени не кануло в пустоту, не утекло.

Возвращаясь, начинаешь с того, на чём остановилась и умолкла, на той самой точке, обернувшейся многоточием, и понимаешь: продолжение всегда следует.

 

Евгений ГОЛУБОВСКИЙ. Страницы из фб-дневника

7 августа

Моя вера в существование чудес получила сегодня реальное подтверждение.

Но обо всём по порядку…

Вернулся домой после презентации альбома «Викентий Кугель. Взгляд фотографа», созданного Анной Голубовской, Юрием Масловым и Александром Якимчуком.

Около четырех лет шла работа над воплощением замысла. Какого? И хоть я все эти годы видел, что это адский труд, в суть поисков. размышлений не был допущен.

— Всё увидишь, когда завершим.

Итак, я знал, что Саша Якимчук и Аня обнаружили существование личного фотоархива одного из жителей Одессы, который СОРОК лет фотографировал город, его людей, их быт и жизнь, но нигде эти фотографии не показывал.

Тщательно хранил. боюсь слова — скрывал, хоть скорее всего и скрывал. Было чего бояться.

И какие сорок лет — с 1913 по последний год своей жизни — 1953. Революции, войны, голод, ежовщина…

Итак, я знал, что Юрий Маслов купил ВСЮ коллекцию, не дав ей рассыпаться по десяткам собирателей одессики.

Конечно знал, что моя дочь с Сашей расшифровывают, осмысливают грандиозный архив, в нём более двух тысяч снимков, но сами фотографии, как решили создатели альбома, для всех останутся тайной — до выхода книги из печати. И вот — чудо.

Читать дальше 'Евгений ГОЛУБОВСКИЙ. Страницы из фб-дневника'»

Виктор ЕСИПОВ. Георгий и Наталья Владимовы в переписке Василия и Майи Аксёновых

                В записи от 20 ноября 1980 года, сделанной вскоре после прилёта в США, Майя Аксёнова отметила:

                 «Позавчера позвонили из Госдепартамента и передали что у Жоры Владимова инфаркт (задняя стенка). Наташа Владимова нас разыскивает, кажется, хочет, чтобы мы организовали им приглашение. Очень расстроились, я поплакала. Представляем, как эти сволочи давят всех; когда мы еще были в Москве Жора если и собирался уезжать, но не раньше, чем через год. Вечером позвонили в Москву и нас соединили с Наташей (очень странно), рассказала, что 4 ноября Жору вызвали в Лефортовскую тюрьму и продержали там целый день, как свидетеля по делу Татьяны Осиповой.1 На ледующий день Жора попал в больницу с серьезным инфарктом. Сейчас он лежит в 71-ой Кунцевской больнице. Решили попытаться уехать2, ждут приглашения. Позвонили Игорю Белоусовичу,3 еще кое-кому, Крегу Витни (N.Т.).4 Очевидно пошлем приглашение от Мичиганского Университета (формальное), а Крег попытается дать сообщение в газете».5

 

Читать дальше

 

 

Елена ДУБРОВИНА. «Я не люблю людей». По страницам поэзии первой волны эмиграции

«Дай руку мне, склонись к груди поэта,
Свою судьбу соедини с моей:
Как ты, мой друг, я не рождён для света
И не умею жить среди людей».
Михаил Лермонтов

История поэзии первой волны эмиграции —  одна из наиболее драматических страниц русской зарубежной литературы. Поэт всегда был жертвой времени. Творчество его являлось отражением того мира, в котором пребывала душа поэта. Русский философ Николай Бердяев писал, что поэзия ХХ века была поэзией «заката, конца целой эпохи, с сильным элементом упадничества». Рано ушедший из жизни поэт Владимир Диксон выразил суть страданий русского поэта такими строчками:

Давно без Родины живем,
Забыты там, и здесь —  чужие,
Горим невидимым огнем,
Не мертвые и не живые.

 

Читать дальше