RSS RSS

Игорь СЕРЕДЕНКО. 36 Будд

Когда поднялась Катя – душа нашей компании, все поутихли, в ожидании ее новых идей. Веселье старых друзей подходило к концу, и мы были уверенны, что Катя, чья гибкая и стройная фигура была не подвластна времени, хотя минуло десять лет с тех пор, как мы начали ежегодно собираться – для поддержания дружбы, придумала для нас очередную историю с забавным концом. Ведь всем нам было хорошо известно, что у доктора медицины, всегда найдется в запасе пару удивительных рассказов из врачебной практики. Ее взгляд, который так притягивал нас еще в студенческие годы, остановился на Гурьеве Жене. Он сидел на диване, с каким-то невеселым видом, скрестив ноги и поглаживая свою короткую бороду. Казалось, что он о чем-то вспоминал. Маша, небольшого роста, симпатичная брюнетка, с карими глазами, эта очаровательная болтушка, знающая все обо всех, и ничего конкретно о каждом, подошла к Кате и что-то шепнула ей на ухо, указывая в сторону хмурого Гурьева.

Читать дальше 'Игорь СЕРЕДЕНКО. 36 Будд'»

Ирина МИХАЙЛОВА. Подвиг

          Артем выводит буквы старательно, медленно, черточку за черточкой.

Перед ним образец — прописи, еще оставшиеся с первого класса, и он смотрит в них, чтобы его буквы были хоть чуть-чуть похожи на те, что там. Но они не похожи. Кособокие, мелкие, одна буква залезла на другую, вместо «и» — сплошные палочки. Он зачеркивает все слово, злится, зачеркивает сильнее, нажимает на ручку так, что рвется лист. Вырывает лист, мнет его в белый, с синими полосками, комок и начинает писать заново.

Тетрадь разлинована ровно. Красные поля угрожающе близко. Он боится зайти за них, не успеть перейти на новую строчку. Однако успевает, переносит слово вовремя и тяжело вздыхает, словно от физической усталости.

— Не мельчи. Пиши большие буквы. Видишь — как здесь.

Рядом с ним — дедушка. Мальчик бы не старался так, если бы не дед. С мамой не выходит. С мамой можно закапризничать, захалтурить и ничего в итоге не написать. Но дед… Дед такого не прощает. Он сидит рядом и смотрит.

Артем пишет, доводит букву до самой верхней черты и, когда получается, украдкой косится на деда. А тот следит за его рукой.

— Давай-давай, не останавливайся, строчка еще не закончилась.

И внук начинает писать быстрее. От этого сбивается, вздыхает, переворачивает страницу и начинает опять.

Читать дальше 'Ирина МИХАЙЛОВА. Подвиг'»

Юрий МЕРКЕЕВ. Улыбка

Old-Oil-Lamp  Он высыхал от болезней и старости, но продолжал улыбаться и подбадривать окружающих. Его радость исходила изнутри, из сердца, и, когда он шутил, лицо его светилось. Во время своего последнего визита к врачу старик веселил работников регистратуры. Андрей Ильич уже не мог самостоятельно нести до кабинета свою историю болезни, как, впрочем, и собственное тело, однако продолжал шутить:

– Вот уже и моя история болезни растолстела так, что не помещается в щель между столом и витриной, – тихонько смеялся он. – Она толстеет, а я худею. Закон жизни.
Ему помогали дойти до кабинета врача, а он лишь усмехался.

– Помереть не боюсь, – говорил он. – Боюсь не помереть.
Однажды старик высох  настолько, что от него остались одни глаза и улыбка. Долгое время он, молча, лежал на кровати в своем доме, но ничего не мог говорить. Обратная связь с миром живых прервалась. Он все видел, чувствовал, слышал, но заявить о себе не мог. Лишь улыбался и освещал комнату своей радостью.

Читать дальше 'Юрий МЕРКЕЕВ. Улыбка'»

Владимир ДАРАГАН. Жареная картошка

 

– Ты ведь знаешь, с какой гадостью мне приходилось иметь дело? Едкая, ядовитая, канцерогенная. Поэтому я любил работать по вечерам, когда в лаборатории никого не оставалось. Так было спокойнее и безопаснее: у тяги никто не толкался, никто не лез с расспросами, никто не звонил и не звал на какие-то совещания. В один из вечеров это и случилось. Я стоял у тяги, сливал два раствора, и тут вошла Марина. Я в резиновых перчатках, в защитных очках, стараюсь сдерживать дыхание, а она подходит сзади, обнимает меня, кладет голову на плечо и говорит, чтобы я закрыл дверь на ключ.
– У тебя хоть рука не дрогнула?
– Нет! Я стиснул зубы и аккуратно поставил все колбы на место. Иначе, сам понимаешь… Ты вот рассказывал про студента, который радиоактивный фосфор у ваших весов рассыпал, а тут можно было весь корпус отравить. В общем, когда я повернулся… Дальше, рассказывать не буду, сам все знаешь.

Читать дальше 'Владимир ДАРАГАН. Жареная картошка'»

Марина КУДИМОВА. Не помышляя о последствиях

ДЖЕЙН ЭЙР

 

Спать в Хейворде ложатся в девять,
За окном потьмы, как на фронте.
Что без гаджетов дальше делать
Сестрам Бронте?

Три сестрицы сидят, мечтают
О небесных немых мигдалах.
Ледяное время не тает
Ни в камине, ни на шандалах.

С двух склевали заживо краску
Интернатские кукареки.
А одна сочинила сказку
О дурнушке и о калеке.

Красота победит в дальнейшем —
Девяносто на девяносто.
Содержанкам и прочим гейшам
Станет хлеб добывать препросто.

Растусившаяся голота
Некрасивых сомнет и сборет.
Но в Хейворде сестра Шарлотта
Установку сию оспорит.

Викторьянство натуру спрячет
Вплоть до следующего века…
По калеке дурнушка плачет,
По дурнушке сохнет калека.

 

Читать дальше 'Марина КУДИМОВА. Не помышляя о последствиях'»

Анна Гедымин, Краткая милость

* * *

 

Когда мы

             уже не помышляем о лете,

Солнца не просим,

Начинается жизнь в терракотовом цвете —

Поздняя осень.

 

Краткая милость,

                          перед мертвой зимой — многоточье,

Славься вовеки!

Стеклянные яблоки

                               после морозной ночи

Стынут на ветке,

 

Падают,

           словно елочные шары — разлетаются,

Только тронешь.

Лишь вороны всё ахают,

                                      всё придумать пытаются

Свой Воронеж.

 

А я каждый вечер гляжу,

Как тонет солнечный диск

В поздней кроне.

Только бы не облака!

Только бы не отвлечься,

Не проворонить!..

 

Читать дальше 'Анна Гедымин, Краткая милость'»

Ефим БЕРШИН. Костры на снегу

* * *

И баба на метле…

И ангел на осляти…

И танцы под густой трамвайный перезвон…

И нищий, распустив нечесаные пряди,

склонился у метро,

как старый патефон…

 

И толчея огней…

И рожа на заборе…

И розовый Христос…

И елка на ковре…

И вскоре Новый год…

И женщина…

И вскоре

закончится январь

и сны о январе…

Читать дальше 'Ефим БЕРШИН. Костры на снегу'»

Ирина РАТУШИНСКАЯ. «Я вернусь в Одессу…»

Сентябри мои за морями.

Мы не станем друг другу сниться.

Город с низкими фонарями,

Задевающими за ресницы,

Ты, растящий своих паяцев

Там, где время — стена немая,

Ты, умеющий так смеяться,

Как другие хлеба ломают, —

Я желаю тебе — погоды!

Улыбнись.

Я сдержу дыханье.

Посмотри — я твоей породы.

Я не порчу плачем прощанье.

 

1979, Одесса

Читать дальше 'Ирина РАТУШИНСКАЯ. «Я вернусь в Одессу…»'»

Ефим БЕРШИН. «Красные помидоры». Памяти Бориса Чичибабина (1923-1994)

Борис ЧичибабинЯ позвонил Чичибабину уже вечером, накануне отъезда в Харьков, 12-го декабря. За окном как раз повалил какой-то грязный московский снег, и было видно, как он тут же, достигая земли, превращается в месиво, в черную жижу, налипая на подошвы пешеходов и шины автомобилей. Столичный декабрь, как это часто бывает в последние годы, был мрачен – ни зимы, ни осени, одна грязь. На улицах и в душе. По новостям как раз передали сообщение о том, что великий полководец Грачев повел армию в Чечню — умирать «с улыбкой на устах». Из дому, честно говоря, выходить не хотелось. Но голос Чичибабина, как всегда, прозвучал светло, хотя и сквозь свет этот была различима усталость.

— Все нормально, Ефим, мы вас ждем. И не тратьтесь на телефон. Утром увидимся и обо всем поговорим. Я вас встречу.

Но он не встретил.

На следующий день в харьковском театре был намечен поэтический вечер, в котором помимо меня должен был участвовать поэт Евгений Рейн, а вести этот вечер собирался Борис Чичибабин. Ближе к ночи мы сели в поезд, а уже утром прибыли в Харьков. Но я напрасно искал глазами на перроне Бориса Алексеевича. Его не было. Нас встречали другие люди. И сообщили, что ночью Чичибабину стало плохо и его увезли в реанимацию.

Читать дальше 'Ефим БЕРШИН. «Красные помидоры». Памяти Бориса Чичибабина (1923-1994)'»

Вадим КРЕЙД. О Скалдине и его романе

Неудивительно ли, что один из самых острых и ярких романов, написанных в двадцатом веке, более семидесяти лет оставался практически непрочитанным, а его автор предан забвению? Именно такая судьба постигла книгу Алексея Скалдина — необыкновенную уже потому, что она представляет собою завершение и эпилог всей русской дореволюционной прозы. Этот роман увлекателен, таинствен, мистичен, независим от привычных литературных традиций, глубок, артистичен, философичен, и, сверх всего, это последний шаг прозы серебряного века, последняя его вершина. Эта книга на протяжении лет оставалась известной лишь малой горстке в основном молчаливых ценителей. Все-таки следует уточнить хронологию, особенно когда речь идет о чем-то самом первом или самом последнем. К тому же роман Алексея Дмитриевича Скалдина содержит предсказание о “надвигающихся событиях”. Не были ли они предсказаны постфактум? У нас есть две отправные точки. Во-первых, “Книжная летопись”, которая зарегистрировала поступление “Странствий и приключений Никодима Старшего” в Книжную палату между 6 и 13 ноября 1917 года. Во-вторых, дарственная надпись автора на экземпляре, который он подарил великому поэту: “Дорогому Александру Александровичу Блоку. А. Скалдин”. Рукою Скалдина поставлена дата: 20.10.17. А в конце книги — тем же почерком: “Адрес автора: Гороховая, З”. Адрес, надо сказать, примечательный — как раз напротив дома, в который по выходу книги в свет начала вселяться только что созданная чека. Словом, роман о бесах писался у окна с видом на будущий бестиарий. Роман был закончен в 1917 году. Буквально за несколько дней до Октябрьского переворота он был отпечатан скромным тиражом (3000 экз.), и, видимо, экземпляр тут же подарен Блоку, к которому Скалдин относился с истинным пиететом.

Читать дальше 'Вадим КРЕЙД. О Скалдине и его романе'»

Михаил Садовский. Фамильный камень

 

Не говорите мне: «он умер», — он живёт,
Пусть жертвенник разбит, — огонь ещё пылает,
Пусть роза сорвана, — она ещё цветёт,
Пусть арфа сломана, — аккорд ещё рыдает!..
Семён Надсон

Здоровый детина в меховой шапке, куртке нараспашку и туго натянутом на круглый живот свитере прошёл центральной аллеей, хозяйски оглядывая по сторонам территорию, добрался до железных, сваренных из прутьев ворот, со скрипом затворил их, оставляя сходящиеся плоские дуги на свежевыпавшем снегу, грохнул щекол­дой, навесил замок и спустил собак. После этого он вернулся в небольшой домик со светящимся жёлтым окошком к накрытому столу и коротко ответил на вопрос товарища:

— Да опять бормочет, ей-богу, стихи какие-то. А памятник, Серёга, классный. Вот снег прошёл, а завтра увидишь: на них ни крошки, следа не будет!..

Он помолчал, повертел в огромной руке на три четверти наполненный водкой гранёный стакан и совсем другим, никак не шедшим ему, а потому неожиданным голосом продолжил:

— Вот это любовь… удивительная… женщина… — и непонятно было, к кому относится это слово в середине фразы — к любви или к женщине, а может быть, к ним обеим…

Читать дальше 'Михаил Садовский. Фамильный камень'»

Алина РЕЙНАР. Новогодний билетик

Маленький Вова бойко топал во «Дворец культуры», проговаривая про себя:

«Сначала хоровод вокруг ёлки, конкурсы с Дедом Морозом и Снегурочкой, потом постановка на сцене, а после самое главное».

Дыхание перехватывало при мысли о сладком подарке.

Но не «Мишки на Севере» и не «Белочка», которые лежали внутри, вызывали трепетный восторг. Там было ещё кое-что. В советских пятидесятых сезонные мандарины не валялись на прилавках. Появлялись только в декабре и мигом сметались. Многие не успевали купить на стол ароматный символ Нового года. Вот и родители Вовы работали без выходных с утра до вечера и обычно не попадали в число везунчиков.

Потому Вова с замиранием сердца представлял, как открывает картонную коробку и видит в ней оранжевую кожурку в пупырышку, достаёт кисленький фрукт из россыпи приторных леденцов и делится им и бесконечной радостью с большой семьёй: угощает долькой маму, папу, старших сестру и брата, и уже остальное довольно уминает за обе щеки.

Читать дальше 'Алина РЕЙНАР. Новогодний билетик'»

Алексей Музычкин. Вступительное слово к рубрике "История Англии для быстрого запоминания"

Дорогой читатель!

Данные записки не имеют никакой ценности. Они так же легкомысленны, циничны и торопливы, как и состояние ума их автора, который, надергав сведений из исторических и литературных источников, свел их затем воедино в неком письменном обзоре, попытавшись придать ему вид исторической последовательности, разбавляя там и тут свои очерки взятыми в интернете картинками и добавляя к ним от скуки несмешные подписи.

Весь этот труд, очевидно, писался автором изначально для самого (возможно даже, под одеялом с фонариком), с целью твердо выучить одного за другим всех этих проклятых английских королей и происходившие при них события (зачем-то, видимо, такая цель была им для себя поставлена).

Необоснованно считая себя сведущим в истории английской литературы и английского языка, автор, не стесняясь, насыщает свое повествование сведениями из двух этих областей (порой доходя до смешной наглости, в виде помещения отдельными статьями собственных разборов некоторых знаковых текстов английской классики, безусловно унижая этим достоинство последних).

Читать дальше 'Алексей Музычкин. Вступительное слово к рубрике "История Англии для быстрого запоминания"'»

Галина СОКОЛОВА. Ожерелье Дюбарри: рассказ Йоханны. (Париж. Наши дни.)

…слава Богу, это было давно,
И, скорее всего, не с нами…
Олег Пунанов.

Lana Rayberg - TeacatsЧто бы ни говорили, нет города прекраснее Парижа. Именно там, в Латинском квартале, находится Rue du Chat Qui Pesh – Улица-Кота-Который-Ловит-Рыбу. Маленькая – меньше тридцати метров в длину и двух в ширину – улочка названа в честь чёрного кота, жившего здесь в Средние Века у некого алхимика.

Сейчас алхимиков нет, и коты не в том почёте, чтобы называть в их честь улицы. Но Париж, долгое время считавшийся столицей мира, память сохранил. Хотя сам он давно другой, и многое на его улицах уже иначе. Теперь не встретишь на Монмартре воспетых поэтами очаровательных гризеток, кокетливо-восхитительных в своей безнравственности. Как не увидишь и карету прекрасной мадам Дюбарри с начертанным на фронтоне девизом “Нападай первой”. И отважные герои Дюма ушли отсюда навсегда. Французы-студенты Сорбонны в лучшем случае целуются с большерукими и большеротыми мулатками, а в худшем – с мулатами. Ходят здесь нездешние завернушки в хиджабах и паранджах, сопровождаемые детьми и суровыми мужьями, которые только и мечтают выстроить на месте Лувра и Нотр-Дама самые высокие в мире мечети. А кошки? Кошки, вспоминая старые легенды, по-прежнему выглядывают из окон мансард, которые расположены так близко друг к другу, что, если жалюзи не задёрнуты, тайн не существует. Вы спросите, какие легенды?

Читать дальше 'Галина СОКОЛОВА. Ожерелье Дюбарри: рассказ Йоханны. (Париж. Наши дни.)'»

Наталия Кравченко. «И жизнь, как чудо, берегу…» О поэзии и прозе Алексея Солодова

Алексей СОЛОДОВ родился в 1967 году в Саратове. Закончил Саратовский государственный университет имени Н. Г. Чернышевского (филологический факультет). Автор книг стихов и прозы: “Моя звезда”, “Пока душа не успокоится”, “Он любил тишину”, “Колыбельная для мамы”, “Потерявшийся пёс на холодном снегу” и других. Публиковался в журналах “Волга-21 век”, «Крокодил», «Вокруг смеха», «Зарубежные Задворки», литературно-художественных альманахах “Саратов литературный”, “Другой берег”, “Порт-Фолио”, «Золотое Руно». Член Союза писателей России. Лауреат международных конкурсов карикатур в Японии (Хоккайдо). Живёт в Саратове.

Был такой фильм: «Космос как предчувствие». Так вот это предчувствие космоса чужого внутреннего мира оправдалось с лихвой. Две подаренные Алексеем книги «Потерявшийся пёс на холодном снегу» и «Колыбельная для мамы» глубоко захватили меня, почти на неделю заслонив собой окружающую злободневную жизнь с её суетными заботами. Это было стопроцентное попадание во все мои болевые точки: память, безысходность тоски по близким, неизбывное душевное одиночество, — боже, как я понимала его, всей кожей, всеми нервами, всем своим существом. Я поняла, что не могу не написать обо всём этом. Но, просидев дня два над своими выписками и выплесками, с ужасом осознала, что и написать я тоже не могу. Чувства и мысли переполняли, но как только ручка приближалась к листу — возникал некий ступор, зажатость, вызванные страхом неточного слова, фальшивой ноты, возможной неадекватности душевного состояния той форме, что оно примет на бумаге. «Мысль изречённая есть ложь». Но всё же попытаюсь. Пусть это будет — как любит называть свои монологи Цветаева — Попыткой понимания, Попыткой оценки.

Читать дальше 'Наталия Кравченко. «И жизнь, как чудо, берегу…» О поэзии и прозе Алексея Солодова'»

Елена ДУБРОВИНА. Путь к свету. Метафизическая направленность творчества Надежды Городецкой (1901-1985)

Наааадежда ГородецкаяМистическая, метафизическая направленность литературы 1920-1930-х годов, духовное развитие их героев, постоянный поиск истины, обращение к вере и Богу, можно четко проследить на произведениях писателей и поэтов первой волны эмиграции. Одним из таких ярких представителей этого направления была писательница Надежда Даниловна Городецкая.

Творчество Н. Городецкой долгие годы оставалось неизвестным для современного русского читателя. И только недавно работы ее получили признание в России. Городецкая была одна из немногих литераторов, издававших свои произведения на трех языках: русском, французском и английском. К тому же, она стала первой женщиной, прочитавшей курс на богословском факультете Оксфордского университета и занимавшей пост профессора на русской кафедре в Ливерпуле. Талантливая писательница, очеркист, журналистка, православный мыслитель, богослов, она принимала активное участие в литературной жизни русской диаспоры. Однако тот путь, который ей пришлось пройти в поисках своей Истины, к признанию и успеху, был для Надежды Городецкой нелегким. Пережив личную трагедию, материальную нужду, каждодневную борьбу за выживание на чужой земле, она постоянно искала выход из темного лабиринта жизненных невзгод к свету и, в конечном итоге, к Богу.

Читать дальше 'Елена ДУБРОВИНА. Путь к свету. Метафизическая направленность творчества Надежды Городецкой (1901-1985)'»

Евгений Деменок. Чернянка. О родовом гнезде Бурлюков

«Чернянка является точкой пересечения координат, которые родили то течение в русской поэзии и живописи, которое вошло в историю под названием футуризма. Разъезжаясь из Чернянки, мы не сомневались, что положили начало не только дружбе, но и новому направлению в русском искусстве».

Бенедикт Лившиц

Я давно мечтал попасть в Чернянку.

Родовое гнездо Бурлюков, так красочно описанное Бенедиктом Лившицем, давно привлекало меня. Удивительное место в херсонской глуши, где зародился чуть ли не весь русский футуризм. Место, где прошла золотая пора Бурлюков – всего семейства. Семь счастливых лет.

Михаил Ларионов писал здесь картины, Виктор Хлебников жил месяцами и сочинял стихи, Владимир Маяковский давал местным детям уроки рисования. Исаак Бродский писал здесь портрет Людмилы Бурлюк, Алексей Кручёных делал первые эксперименты в «зауми». По древнегреческому названию местности — Гилея, в которой находится Чернянка, с подачи того же Лившица была названа литературно-художественная группа кубофутуристов, первая в России.

Читать дальше 'Евгений Деменок. Чернянка. О родовом гнезде Бурлюков'»

Алексей Музычкин. История Англии для быстрого запоминания: исторические миниатюры и художественные реконструкции

ГЛАВА 1. НЕСКОЛЬКО МИФОВ ОБ АНГЛИИ

 

Начнем нашу историю Англии с мифов о ней. Речь не идет о мифах, типа «в Лондоне всегда туман», или «все англичане в пять вечера пьют чай», но о нескольких настоящих мифах, а именно о том, откуда взялась Англия, и кто были ее первые короли.

Одним из главных источников о начале истории Англии как государства долгое время считалась книга Гальфрида Монмутского (Geoffrey of Monmouth), написанная им в 1136 году и называвшаяся «История королей Британии» (Historia Regum Britanniae, “History of the Kings of Britain"). Писал ее Гальфрид то ли в Уэльсе (город Монмут), то ли вообще в Бретани (на территории нынешней Франции). Истории Англии Гальфрида верили как вполне достоверному источнику вплоть до XVI века, – Гальфрид потрудился на славу, он опирался на нескольких известных предшественников, но в еще большей степени на богатый источник в виде фольклорных сказаний и надежный фундамент собственного воображения.

Читать дальше 'Алексей Музычкин. История Англии для быстрого запоминания: исторические миниатюры и художественные реконструкции'»

Александр МАРКОВ. “Ангел” И. Бунина – реконструкция сюжета

Иван БунинЗнаменитое стихотворение И. Бунина “Ангел” (1891), при всей его хрестоматийности, оставлает больше вопросов, чем дает ответов. Прежде всего, неясен сюжет: почему Божье благословение передается чрезвычайным образом, как особое повеление свыше, хотя не из чего не следует, что мальчик — избранник? Как оно связано с райской песнью и райским воспоминанием мальчика? Видит ли улетевшего ангела только мальчик, или же мы должны все наблюдать эту сцену?

Затем, как именно летит ангел, если он смотрит сначала на восток, где сгущается тьма, а после растворяется в золотом закате? Получается ли, что сначала он летит на темнеющий восток, а встретившись с ребенком, резко поворачивает на запад? Как тогда это соединить с тем, что он летит “среди небес, стезей эфирной”, вероятно, прямой стезей истины?

Наконец, если закатный блеск сравнивается с крыльями ангела, то какими должны быть эти крылья — золотыми, прозрачными, ослепительно-пестрыми? Как можно представить этот взлет в блеске заката, учитывая, что не вполне ясно, созерцается ли ангел или только закат, напоминающий вид ангела?

Самый вероятный источник этой сцены, кроме “Ангела” Лермонтова и его же “Демона” — конечно, исламское предание о явлении ангела Джабраила (Джибриля) Мухаммаду для передачи ему Корана. Тогда чрезвычайность благословения понятна: отрок уже получил откровение, тогда как ангел, явившись ему, наставляет, как нужно кодифицировать это откровение, сделать его путем правды и любви. Джабраил при явлении закрыл своими крыльями все небо — тогда, если допустить, что получатель Откровения идет на восток, то на крыльях просто как в зеркалах отражается закат.

Читать дальше 'Александр МАРКОВ. “Ангел” И. Бунина – реконструкция сюжета'»

Людмила ШАРГА. Одесский дневник. Осень-зима

На склонах Ланжерона колдует осень: смешивает ароматы, пространства и времена, прошлое, будущее и настоящее.
Паришь в радужных лучах осеннего солнца и не знаешь, здесь ли ты сейчас, уже был, или ещё только будешь.
Осенние запахи кружат голову.
Терпкий, с горчинкой – листвы палой, пряный с травяной ноткой – листвы ещё зелёной, бархатистый мягкий, с едва уловимой ноткой прели – увядшей травы, подвяленной на солнце и увлажнённой утренним туманом.
И запах осенней земли после дождя – петрикор.
Осенью легко на душе, тело становится невесомым и прозрачным, и ты вспоминаешь, что когда-то умел летать.
С каждой ступенькой, ведущей вниз, с каждым шагом, с каждым вздохом всё ближе, всё сильнее чувствуется солёная ветреная свежесть моря.
Вчера хотелось говорить о нём.
Сегодня хочется войти в него, закрыть глаза и стать им, и потом, согреваясь на солнце, слушать и слышать только его – осеннее море.
Поднимаясь по старой лестнице, снова и снова вдыхать горьковатый влажный воздух осени, и сознавать: ты – счастлив. Вопреки и благодаря.

 

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Одесский дневник. Осень-зима'»

Елена ШЕЛКОВА. Планета Печалье

ЗАВЕДИ

 

Красота с одиночеством бродят.

Крепко спаяны эти пути.

Кто кота, кто совёнка заводит,

Ты меня,

Ты меня заведи.

 

В Третьяковке и Лувре мне грустно.

Что холсты, кринолины, парча?

Пить с ладоней твоих – вот искусство,

Что потомки должны изучать!

 

О любви и о птицах не спорят,

Страшно, что не страшны поводки.

Заведи меня!

В лес или море,

Заведи,

Только не доводи

 

До того,

Чтобы я заводила

Не тебя,

Не того и не там.

 

Птица может лететь легкокрыло

Только к верным своим адресам.

 

…будут падать солдаты, снежинки,

Таять вновь у Земли на груди.

Бог заводит всё ту же пластинку…

Заведи же меня,

Заведи.

 

Читать дальше 'Елена ШЕЛКОВА. Планета Печалье'»