Весной 1987 года на пороге Ивановского швейного СПТУ № 28 появился вербовщик рабочей силы на Ленинаканскую^[1] швейную фабрику. «Да, далеко. Да, в Армении, – соглашался мужчина с доводами выпускниц. – Но зато вы получите хорошие подъемные, место в общежитии, а через пару лет и квартиру. У нас – высокая оплата труда, премии за выполнение плана, теплые светлые цеха, новое оборудование, нормированный день, доступ к качественным тканям, возможность «достать» модную одежду. Опять же, теплый климат, экзотические фрукты, горные пейзажи, кавказское гостеприимство – сплошной курорт и романтика. А какие у нас завидные женихи! Где еще вы сможете так устроиться?»

И Надя Крюкова с Верой Ивашкиной «клюнули» на замануху. Посоветоваться им было не с кем – обе были детдомовскими. «Пару лет поработаем и вернемся с большими деньгами. Или удачно выйдем замуж, тогда работать совсем не придется», – решили неразлучные подружки и стали мысленно собираться в дорогу.

На месте же выяснилось, что все не совсем так, как им обещал вербовщик. Вернее, совсем не так. Правдой оказались лишь комната на двоих в рабочем общежитии да красивые горные пейзажи. О высокой оплате труда речь вообще не шла, поскольку зарплат своих девушки ни разу не видели, как и нормированного рабочего дня. Вкалывали с утра до вечера, а денег, которые им выдавали, хватало лишь оплату общежития и питание. Остальное начальство обещало отдать при увольнении. Тогда же собиралось вернуть и отнятые у них паспорта, без которых, как и без денег, на родину не вернуться.

Так прошло полтора года, и терпение у Нади, наконец, лопнуло.

– Все, возвращаемся домой, – бросила она находящейся на больничном подруге. – Если не отдадут документы, пойду писать заявление в милицию. Благо, сегодня у меня – отгул. Где это видано, чтобы в наше время в Советском Союзе людей держали на положении рабов? Какие экзотические фрукты и модная одежда, если денег на руках – ноль нарисованный? Какие женихи, если времени остается только на поспать? Какой курорт, если от переработок ломит спину, каменеют мышцы и режут глаза?

– Согласна, Надюш! – поддержала ее Ивашкина, отрывая от календаря листок со вчерашней датой: «6 декабря». – Надурили нас с тобой прохиндеи, как когда-то крестьян с трудоднями, провались они в преисподнюю со своей фабрикой.

Надя подошла к окну, чтобы разобраться с погодой. Термометр показывал ноль градусов – не жарко, однако, зимой на «курорте». Она набросила на себя теплую куртку, надела сапоги, протянула руку к чашке с недопитым чаем.

И тут вдруг земля вздохнула и застонала. Сначала негромко, будто где-то далеко на нее уронили что-то тяжелое. Потом последовал резкий вертикальный толчок. Общежитие подбросило вверх. Чашка упала на пол и разбилась. Ошеломленная Надежда не могла оторвать взгляда от образовавшейся в стене щели, которая, стремительно бежала вверх от пола до потолка. Когда же она достигла последнего, тот раскололся на несколько частей. Из трещин вниз посыпались коричневые гранулы утеплителя из керамзита. Стены пошли волнами. Зазвенели осколки лопнувших оконных стекол. Из-под ног ушел пол.

– Что это, Надь?! – взвизгнула Верка, хватаясь за дверной косяк. – Неужто из-за моего пожелания провалиться фабрике в преисподнюю?

Крюкова молчала – она была в ступоре. Шум вокруг стоял такой, будто на общежитие обрушилось небо. С треском крошащегося бетона смешались людские крики – обрывки чьих-то имен, молитв, призывов о помощи. Стало нечем дышать – все пространство заполнила густая серая пыль, забивающая рты, глаза, уши. И тут из потолка вылетели крепления, державшие полутораметровый металлический светильник с люминесцентными лампами. Последний спикировал прямо на головы девушек. Вера упала на вспучившийся пол и затихла. Надя закричала, но не услышала себя – удар выбил из ее легких весь воздух.

Спустя несколько минут последовали сильные повторные толчки. Фасадная стена общежития отделилась от здания и с грохотом легла на асфальт. Потеряв упор, стали рушиться лестничные марши. На Надежду упала балка перекрытия, и девушка на какое-то время отключилась…

Очнулась она уже внизу, на вздыбившемся асфальте, с дикой головной болью и ссадиной на лбу. Веры рядом не было. Не было и общежития. На его месте лежали обломки бетона. В воздухе стоял запах газа, дыма и сырой земли. Очертания города растворились в пыльном тумане. Улицы исчезли. Казалось, что злой волшебник стер Ленинакан с лица земли. Вокруг царила страшная, давящая на уши, тишина.

Только через несколько минут Надя стала различать уличные звуки и фигуры людей. Испачканные кровью и пылью, оглушенные случившимся, горожане бродили вокруг разрушенных домов, не узнавая друг друга и самих себя.

На груде камней сидела босая женщина в тонком халатике. На руках она держала мертвого ребенка лет трех-четырех и отрешенно повторяла: «Вставай, сынок, здесь холодно». В развалинах копошился пожилой мужчина, пытаясь голыми руками расчистить ход к своей, рухнувшей вниз, квартире. Из его ладоней сочилась кровь, но он и не думал останавливаться. Прислонившись к стволу покосившегося дерева, стояла седенькая бабулька в темном платочке. В руках у нее была икона. Губы старушки что-то беззвучно шептали, из глаз текли слезы. Люди, оказавшиеся под завалами, кричали, стучали, молили о помощи.

Надя почувствовала, как холодной волной к горлу поднимается страх. Ей хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть, чтобы не видеть ужаса, в который превратился тихий, уютный, гостеприимный город. Не слышать звуков отчаяния, безысходности и боли, которые ее окружали. Кто-то звал по имени тех, кто уже никогда не ответит. Кто-то выл, как раненый зверь, раскачиваясь и прижимая к себе пустоту. Кто-то из глубины руин звал на помощь.

Это утро Крюкова запомнила на всю жизнь. Еще вчера самой большой проблемой девятнадцатилетней Надежды были конфликты с соседями и комендантом общежития Сирануш Ваграмовной из-за «громкой музыки» в их с Веркой комнате и «поздних» разговоров подруг, мешающих рабочим людям полноценно отдыхать». Сегодня же она была готова сказать себе вчерашней: «Мне бы твои заботы!».

Девушка механически брела по улице, спотыкаясь о камни и обломки бетона. Куда? Она и сама не знала. На своем пути Надежда встречала шокированных, деморализованных, погруженных в себя горожан. Они беспомощно метались вокруг своих, сложившихся, как карточные домики, жилищ, не понимая, что можно сделать без техники и инвентаря.

И тут она услышала истошный женский крик: «Помогите! Кто-нибудь! Примите моих детей! В доме больше нет лестницы». Надя подняла глаза вверх. На подоконнике последнего этажа полуразрушенной пятиэтажки стояла женщина в спортивном костюме. Она держала в руках большой шар, скатанный из одеял.

Увидев, что Надя и проходивший мимо мужчина в плащ-палатке ее заметили, женщина замахала руками: «Сюда! Ради бога! Сюда!». Незнакомец снял с себя плащ-палатку, велев Наде крепко держать ее за края. Сам же ухватился за противоположные. Через несколько секунд первый сверток шлепнулся в центр импровизированного спасательного тента. Вскоре туда спикировал и второй. Пока спасатели относили их подальше от разрушенного дома, женщина стала самостоятельно спускаться вниз на связанных между собой гардинах. На уровне четвертого этажа последние оборвались, и она полетела вниз, ударившись головой об острый обломок бетона. Когда Надежда подбежала к пострадавшей, та уже не дышала.

Крюкову накрыла паническая атака. Во-первых, она никогда не видела смерть настолько близко. Во-вторых, ей нечем было утешить окружающих. В-третьих, девушка не знала, что ей делать с осиротевшими грудными детьми, ведь их нужно чем-то кормить, как-то согревать, пристраивать в безопасное место…

Надежда сидела на корточках и громко рыдала, гладя по руке погибшую женщину. Стоило последней немного подождать, и она бы тоже приземлилась в плащ-палатку. Во всяком случае, попыталась бы это сделать. А так…

Сколько времени она так просидела, девушка она не знала. Может, пять минут, может, больше часа… Вскоре Крюкова почувствовала, что приступ панической атаки уже прошел. К молодой швее вернулись самообладание, рациональное мышление и способность действовать. Не зря же в Иваново она была комсоргом училища.

«Пока не пришла профессиональная помощь, всех выживших в нашем квартале следует собрать в кучу и занять делом, – молнией пронеслось в ее мозгу. – Вместе мы попытаемся откопать всех, кого сможем».

И закипела работа. Растерянные люди только и ждали, чтобы кто-то взял на себя руководство их дальнейшими действиями. Надежда разбила всех на пятерки, назначив в каждой старшего группы. Мужчины разгребали завалы ломами, монтировками, дорожными указателями – всем, что попадало под руку. Женщины рвали простыни на перевязочный материал, устроив медпункт в единственной имеющейся в их распоряжении палатке и присматривали за ревущими пятимесячными близнецами. Старики и дети жгли костры из сломанной мебели, собранных веток и всего, что могли найти.

Надя перевязывала раны тем, кого удалось извлечь из-под развалин, поила людей водой из единственной уцелевшей бутылки, сидела рядом с теми, кого уже нельзя было спасти. Как могла, согревала детей, прижимая их к себе и рассказывая им сказки.

Когда Крюкова слышала крик мужчин, обнаруживших в руинах кого-то из живых, она бежала туда. Не чувствуя холода и усталости, девушка освещала фонариком щели и разломы, помогала добровольным спасателям вытаскивать наверх родственников, соседей, случайных прохожих. Живых и мертвых.

Вскоре раскопали женщину. Живую. Надя держала ее за руку, пока мужчины пытались сдвинуть влево бетонную плиту. Кисть бедняги была совершенно холодной, но она сжимала пальцы Надежды так отчаянно, как утопающие сжимают брошенную им веревку.

– Потерпи, родная, – шептала Крюкова, сама не зная, к кому обращается больше – к женщине или к себе самой. – Скоро прибудет помощь.

Но ни пожарных машин, ни милиции, ни скорых нигде не было слышно. Немудрено – все учреждения были выведены из строя. Инфраструктура парализована: дороги разрушены, связь, водо- и электроснабжение пропали почти сразу. Трагедию усугубляли холод и нехватка ресурсов. Выжившие были в панике. Что делать с телами погибших? Где брать воду, продукты, теплую одежду, лекарства и перевязочные материалы для раненых? Этого не знал никто, и спросить было не у кого – куда-то испарилось городское и партийное начальство.

Ближе к вечеру всю власть в городах, пострадавших от землетрясения, взяли на себя военные. Было объявлено чрезвычайное положение. Первыми к спасательным работам и обеспечению порядка приступили солдатики из 127-й мотострелковой дивизии располагавшегося в Ленинакане военного гарнизона. Они взяли под охрану склады и уцелевшие здания, организовали цепочки для разбора завалов. Работали без тяжелой техники, лишь кирками и саперными лопатками, но с их появлением к горожанам вернулась надежда – упрямая, как дыхание под плитами их родных и близких.

Солдаты под руководством молоденьких лейтенантов без устали вгрызались в бетонные развалины, и от их разгоряченных тел и непокрытых голов (свои шапки и шинели они отдали дрожащим от холода гражданским) вверх поднимались столбы пара.

Вместе с мотострелками в разрушенных кварталах материализовались дрова и полевая кухня, а это – гороховый суп, гречневая каша с тушенкой и горячий чай, что было весьма и весьма кстати.

К ночи сильно похолодало. Никто не спал. Все боялись, что земля снова вздрогнет, и мир исчезнет окончательно. Боялись не зря – в течение нескольких следующих дней ощущались слабые повторные толчки.

Люди опасались заходить в уцелевшие дома. Они сидели у костров и делились слухами. Кто-то рассказывал, что рухнули все корпуса швейной фабрики, погребя под развалинами большинство находившихся на смене работниц. Кто-то с апломбом очевидца утверждал, что два корпуса «швейки» провалились в карстовую пещеру, и достать пострадавших оттуда просто невозможно. Кто-то сообщал, что на северном въезде в город взорвалась и полностью сгорела автозаправка вместе с двадцатью находившимися поблизости автомобилями, и что Ленинакану еще повезло – многие здания города, хоть и повреждены, но все-таки устояли, а вот от соседнего Спитака, находившегося в эпицентре землетрясения, осталась лишь куча белого камня и серого цемента. А все – из-за слабой сейсмоустойчивости построек.

Наде некогда было присесть. Она находилась в постоянном движении: кого-то кормила, кого-то бинтовала, кого-то просто гладила по голове. Она утешала убитого горем солдатика, которого командир не отпустил в Спитак на похороны его погибших родителей. Делилась своей порцией каши с потерявшей хозяев овчаркой. Составляла списки спасенных и погибших людей.

Когда девушка заскочила в палатку и развернула тюки с близнецами, то обнаружила в каждом из них по две пластиковых бутылочки – с водичкой и молочной смесью. А еще – свидетельства о рождении Левона Ашотовича и Григора Ашотовича Вартанянов.

– Вот что, парни, – обратилась она к орущим от голода младенцам, – ваша мама – молодец, она о вас позаботилась. Поэтому вы сейчас покушаете и будете крепко спать.

Крюкова перепеленала детей кусками разорванных простыней, покормила их и засунула обратно в коконы, сооруженные их покойной родительницей.

– Мне сейчас очень некогда – нужно идти на раскопки, – объявила братьям Надежда, укладывая их в большую плетеную корзину для хвороста. – Чтоб до утра вас не было слышно. Понял меня, Леня? А ты, Гриша? Вот и договорились.

– Вы будете хорошей мамой, – услышала Надя за своей спиной. – Как вас зовут?

У входа в палатку стоял молодой офицер с царапинами на лице и сбитыми костяшками на руках.

– Надежда, – смутилась она. – А вас?

– Кот Василий, – серьезно ответил тот, бинтуя руку обрывком простыни.

Брови Крюковой удивленно взметнулись вверх – время и место совсем не располагали к ерничанью и шуткам.

– Ктооо?

– Старший лейтенант Кот, – улыбнулся молодой человек. – Фамилия у меня такая. Несерьезная. А зовут Васей. Будем знакомы. Люди говорят, вы здесь – главная.

– Да что вы! – растерялась Надя. – Я просто… помогаю, как могу. Моя подруга Верка сейчас – под руинами общежития. Я должна ее достать. У нее – грипп, она там совсем замерзнет.

– Не расстраивайтесь, Надюша, – погладил Кот девушку по плечу. – Ночью тихо, хорошо слышны стуки и крики. Отыщем мы вашу Верку. Нашли же шестнадцать человек.

– Только десять из них – уже мертвые, – прошептала Крюкова, утирая набежавшую слезу.

– Надо верить… Надежда умирает последней.

У развалин общежития вовсю кипела работа. Из-за отсутствия освещения людей из завалов вытаскивали при свете фонарей и фар машин.

И тут Крюковой показалось, что она слышит голос Верки: «По-мо-ги-те!». Не раздумывая, девушка бросилась разгребать руками завал в том месте, где, по идее, могла оказаться их рухнувшая вниз комната. Солдаты кинулись ей помогать, но сдвинуть тяжелые, сложившиеся домиком, панели им было не под силу – требовался подъемный кран. За неимением последнего оставался шанс просочиться в узкую щель между плитами. Это было довольно опасно и не гарантировало успеха, но Надю уже было не остановить. Она сняла с себя куртку, зажала в зубах фонарик и, раздирая руки об осколки бетона, поползла к лазу.

Худенькая и юркая, как змейка, девушка протиснулась в тесное отверстие. Двигалась на звук, похожий на всхлипывания. Вскоре добралась до мощного дубового стола, стоявшего в руинах, еще вчера бывших рабочим кабинетом коменданта общежития Сирануш Ваграмовны. Под столом сидела ее внучка – пятилетняя Анаит, прижимающая к груди куклу. Холодная, голодная, без воды и теплой одежды, она уцелела лишь потому, что в момент толчка играла под этим столом, выдержавшим вес упавшей на него плиты перекрытия.

– Ты ангел? – поинтересовалась Анаит слабеньким голоском.
– Нет, милая. Я просто… Надежда, – улыбнулась Крюкова сквозь слезы.

Больше девочка не проронила ни слова. Ни о бабушке, ни о маме, которая во время землетрясения была в душевой общежития, она не спросила – была в шоке. Малышка все время всхлипывала и дрожала от холода. Выбравшись из завала, Надя завернула кроху в свою куртку, и та сразу уснула. Сама же Крюкова осталась в тоненьком свитерке. Холода она не чувствовала – зашкаливал уровень адреналина.

Верку нашли на следующий день. Мертвую. На Наде не было лица. Она уже не плакала – слезы застряли где-то глубоко внутри.

Хоронили Ивашкину Надежда, старший лейтенант Кот и два солдатика.

– Она этого не заслужила, – шепотом произнесла девушка, обращаясь к небесам. – За что ей такая судьба?

– А кто из них заслужил? – кивнул Кот в сторону, покрытых обрывками простыней неопознанных тел. – У нее хотя бы есть собственная могила. А этих, если до завтра не заберут родственники, захоронят в общей, без имени.

Чтобы отвлечься от горьких дум, Крюкова побрела к выбивающимся из сил солдатикам, один из которых решил повторить ее маневр. Маленький и худенький, он зажал зубами фонарик и пополз к месту, откуда доносился слабый стук. Вскоре парень юркнул в щель между стоящими торчком стенами. Видимо, сдвинул там что-то без фиксации, и вся бетонная пирамида обрушилась на него. Звали солдатика Ашотом… Восьмое декабря было днем его рождения.

Больше спасатели не экспериментировали – снимали верхний слой саперными лопатками и подручными средствами. Надя же рыла грунт руками до тех пор, пока не сломались ногти, а пальцы не почернели от пыли и крови.

Старалась девушка не напрасно – в этот вечер она откопала парнишку-подростка и его бабушку. Живых! Пожилая женщина плакала, обнимая свою спасительницу, и шептала ей слова благодарности на армянском языке. Надежда смущенно улыбалась, стряхивая пыль с рассыпавшихся по плечам волос.

Ближе к ночи она почувствовала, что голос у нее практически пропал. Что ее руки сильно дрожат, а ноги задеревенели так, что уже не ощущают холода. От усталости Крюкова легла на землю рядом с костром. У нее не было сил сидеть, не было желания спать, не хотелось есть. Дико болела левая часть головы, при каждом вдохе ныли ребра, сердце то ускоряло свой темп, то спотыкалось…

На следующий день к городу пробилось подкрепление: врачи-добровольцы и военные колонны из других районов Армении. Пострадавших начали отвозить в солдатские казармы.

Надежда оставалась на своем посту до тех пор, пока не потеряла сознание. В больнице у нее диагностировали черепно-мозговую травму, многочисленные трещины ребер, обморожение ног и серьезные повреждения органов малого таза. «Настолько серьезные, – вздохнул главврач, – что вы вряд ли когда-нибудь сможете иметь детей».

Это уже потом, на четвертый день, в ереванском международном аэропорту Звартноц приземлится самолет с президентом страны Михаилом Горбачевым. Потом прилетит премьер-министр СССР Николай Рыжков, после чего заработает неповоротливая бюрократическая машина: появятся в нужных количествах и экскаваторы для рытья могил, и тяжелая техника, необходимая для расчистки завалов, и медицинское оборудование. Потом международные гуманитарные организации доставят авиарейсами продовольствие, медикаменты, одежду, тюки с палатками и одеялами, генераторы и печи для обогрева. Из десятков стран мира прибудут медицинские бригады, поисково-спасательные команды с собаками, специалисты по восстановлению инфраструктуры и строительству временного жилья для пострадавших. Погибших похоронят, раненых развезут по больницам, сирот – по детским социально-реабилитационным центрам.

Все это будет потом. А в первые три дня трагедии хрупкая девушка в легком свитерке без сна и отдыха спасала тех, кого еще можно было спасти. Эти люди живут сегодня только потому, что в день, когда рухнул город, Надя Крюкова не побоялась взять на себя ответственность за ближних и за дальних.

 

С тех пор прошло почти сорок лет. Надежда вышла замуж за Василия Кота. Родных детей у них нет. Родными они считают усыновленных ими сирот – Анаит-Анечку и близнецов Леонида и Григория, подаривших приемным родителям пятерых внуков. Все они живут в Самаре, на родине ушедшего в отставку подполковника Кота, куда он перевелся после распада Советского Союза.

– Бабуль, а ты не боялась погибнуть, когда лезла в развалины спасать людей? – спросили ее однажды внуки, которым она не раз рассказывала о трагедии, случившейся на родине их родителей.

– На страх смерти у меня просто не оставалось времени, нужно было действовать быстро и четко, – улыбнулась женщина. – А потом… как любит повторять ваш дедушка, Надежда умирает последней.

 

[1] Ныне Гюмри